Филлис Джеймс – Лицо ее закройте. Изощренное убийство (страница 27)

Так, значит, здесь был дом Салли Джапп, так плачевно закончившей свой бунт против его уклада. Машина подъехала к дому номер семнадцать, и миссис Проктор, прижав к груди свою бесформенную черную сумку, начала дергать дверцу.

— Позвольте мне, — сказала Дебора и перегнулась через нее, чтобы открыть дверцу.

Миссис Проктор выбралась из машины и рассыпалась в благодарностях, но Дебора ее пресекла:

— Право же, не стоит благодарности, мы были рады подвезти вас. А нельзя ли попросить стакан воды? Глупо, конечно, я понимаю, но в такой зной за рулем жажда начинает мучить. Простой воды. Я всегда предпочитаю воду.

«Господи, ну зачем!» — подумал Феликс, следя, как обе женщины скрываются в доме.

Интересно, что задумала Дебора, может, хоть не придется долго ждать. У миссис Проктор не было выхода — пришлось пригласить свою благодетельницу в дом. Не вынесешь же стакан воды к машине. Но Феликс-то был уверен, что это вторжение хозяйке не по душе. Она с беспокойством оглянулась на дорогу, перед тем как они вошли в дом, и он понял, что сейчас уже близок роковой час — миссис Проктор в ужасе, что машина не уедет до прихода мужа. Страх, который мучил ее на церковном дворе, вернулся снова. Он почувствовал, как на него накатила волна раздражения. К чему эти номера, как Деборе не стыдно терроризировать бедную женщину?!

Деборе были чужды столь тонкие переживания, и она без колебаний вошла в гостиную. Девочка-школьница занималась на пианино, готовила, видно, задание, но ее быстро выдворили из комнаты торопливым приказом: «Принеси стакан воды, дорогая», отданным наигранно веселым тоном, каким часто родители разговаривают с детьми в присутствии посторонних. Девочка вышла с явной неохотой, одарив Дебору долгим, осторожным взглядом. Она была на удивление невзрачным ребенком и все же чем-то напоминала свою кузину. Миссис Проктор не представила ее — то ли разволновалась и забыла, то ли нарочно их не познакомила, чтобы дочка не знала, где побывала ее мамаша, размышляла Дебора. Если так, наверное, она придумает что-нибудь, объясняя ее приход, хотя, судя по всему, миссис Проктор не отличается изобретательностью.

Они сели в кресла с пышными, девственно-чистыми подушками, на спинке каждого красовалась накидка, на которой были вышиты жесткие, выпуклые шток-розы. Это, безусловно, парадная комната, здесь только принимают гостей или музицируют. На пианино стояли две фотографии юных девочек в пачках, они неуклюже склонились в неестественном, угловатом поклоне, на лицах застыли улыбки, на головках — венки из искусственных роз. Одна из них — девочка, только что выбежавшая из комнаты. Другая — Салли. Странно, как даже в этом возрасте видно, что один и тот же цвет лица и волос, один и тот же костяк в одной проявили неповторимость, в другой — унылую простоту, ничего не обещающую в будущем. Миссис Проктор заметила ее взгляд.

— Да, — сказала она, — мы ни в чем ей не отказывали. Ни в чем. И не делали никаких различий. Она занималась музыкой, так же как Берил, только у нее способностей не было. Но мы всегда к ним относились одинаково. Ужасно, что все так кончилось! А на этой фотографии — мы в день крестин Берил. Это я, мистер Проктор, девочка и Салли. Она тогда была такой миленькой, и куда все делось!

Дебора подошла к фотографии. Застывшие на массивных, деревянных с резьбой стульях люди на фоне драпированных занавесей, отчего фотография казалась более старой, чем была на самом деле. Миссис Проктор — помоложе и грудь попышнее — неумело держит младенца и конфузится в новом платье.

Салли надутая. Муж стоит позади них, руки в перчатках по-хозяйски лежат на спинках кресел. Поза довольно неестественная, но лицо непроницаемо. Дебора внимательно всмотрелась в него. Где-то, она была уверена, она видела это лицо, но вспомнить сейчас не могла. В сущности, лицо-то было непримечательное, а фотография десятилетней давности. Она отвернулась от фотографии разочарованная. Она мало что ей сказала, а что именно Дебора хотела узнать — ей самой было непонятно.

Вернулась Берил Проктор со стаканом воды, как видно, выбрала самый лучший и принесла на подносике из папье-маше. Миссис Проктор снова их не познакомила, и Дебора, пока пила, чувствовала, что и мать, и дочка ждут, когда она уйдет. И вдруг ей и самой до смерти захотелось вырваться из этого дома, освободиться от них. И зачем она пошла сюда?! Отчасти от скуки, отчасти надеялась на что-то, а в общем-то из любопытства. Мертвая Салли стала ее интересовать больше, чем интересовала живая, и ей не терпелось узнать, из какого дома ее выгнали. Теперь ее любопытство казалось ей неприличным, а приход — просто непрошеным вторжением, она не хотела больше здесь оставаться.

Она попрощалась и вернулась к Феликсу. Он сел за руль, и они молча проехали через весь город, но вот машина вырвалась из цепких лап пригорода и поползла вверх.

— Ну-с, занятия сыском увенчались успехом? — спросил наконец Феликс. — Ты уверена, что хочешь продолжать их?

— Почему бы нет?

— Даже если обнаружишь факты, которые предпочла бы не знать?

— К примеру, что убийца — член моей семьи?

— Я этого не говорил.

— Ты тщательно старался не говорить, но лучше быть честным, чем тактичным. Ты ведь так думаешь, да?

— Если считать, что я убийца, то я допускаю эту возможность.

— Ты имеешь в виду то, что произошло в годы Сопротивления. Но это не было убийством. И ты не убивал женщин.

— Двоих мужчин убил. Конечно, я стрелял, а не душил, тогда это казалось необходимым.

— А это убийство тоже казалось необходимым — для кого-то, — сказала Дебора.

— Может, все-таки пусть полиция в этом разбирается? Самым трудным для них будет найти улики, чтобы предъявить кому-то обвинение. Если мы начнем вмешиваться, мы сами поможем им с уликами. В деле очень много неясного. Я со Стивеном забрался в комнату через окно. Любой другой мог бы сделать то же самое. Каждая собака в деревне знает, где стоит лестница. Факт запертой двери неоспорим. Независимо от того, как убийца попал в комнату, вышел он не из дверей. Вот только снотворное ведет след в Мартингейл, и два эти момента не обязательно взаимосвязаны. Другие тоже имели доступ к лекарству.

— Не много ли ты обращаешь внимания на стечение обстоятельств? — спросила холодно Дебора.

— Да каждый день такое случается. Любой суд присяжных может насчитать с полдюжины таких примеров, с которыми им довелось столкнуться. Самое вероятное объяснение фактов пока что убеждает нас, что кто-то, кого Салли знала, залез к ней через окно и убил ее. Он мог воспользоваться лестницей, а мог и не воспользоваться. На стене царапины, видно, он (или она) слез по водосточной трубе, а недалеко от земли сорвался. Полицейские, должно быть, заметили это, но не знаю, как они установят, кто оставил эти царапины. К Салли ведь могли заглядывать гости и до того.

— Конечно, очень соблазнительное объяснение, но почему-то мне не верится. Не похоже это на нее. Я бы и рада поверить, ради нашего же благополучия, но не могу. Мне никогда не нравилась Салли, но поверить, что она крутила налево и направо, не могу. Не надо мне спасения ценой клеветы на несчастную дуру, тем более что она уже не может заступиться за себя.

— Думаю, ты права, — сказал Феликс. — Но не советую делать инспектору такой подарок, сообщать ему свое мнение. Пусть он сам выносит свои суждения насчет Салли. Все дело может рассыпаться как карточный домик, если будем трезво рассуждать и побольше молчать. Самую большую опасность представляют снотворное и найденный пузырек — одно с другим явно связано. Но таблетки были положены в твою кружку. Их туда кто угодно мог бросить.

— Даже я.

— Даже ты. А может, Салли. Она взяла твою кружку, чтобы позлить тебя. Думаю, так и было. Но положила таблетку в кружку, потому что задумала страшное дело — решила выспаться. Там была несмертельная доза.

— В таком случае почему пузырек был спрятан?

— Ну хотя бы потому, что некто ошибся, подумав, что таблетки в кружке и убийство связаны между собой, захотел утаить этот факт, или же этот человек знал, что они не имеют отношения к убийству, но решил впутать в преступление семью. Пометил колышком с твоим именем, это значит, что хотел втянуть тебя. Так что тебе есть о чем теперь раздумывать.

Они въехали на вершину холма Чадфлита. Под ними раскинулась деревня, над деревьями возвышались высокие серые трубы Мартингейла. Вот они и дома, подавленность и страх, отступившие ненадолго, снова нависли над ними черной тучей.

— Если они так и не раскроют преступление, — сказала Дебора, — ты понимаешь, что мы не сможем счастливо жить в Мартингейле? Ты разве не подумал ни разу, что ты должен знать правду? И никогда не допускал мысли, что преступление совершено Стивеном или мной?

— Тобой? Не такими пальчиками и ноготками. Ты не заметила, что убийце потребовалось немало сил и шея Салли в синяках, но не поцарапана? Стивен — это еще можно допустить. Но с таким же успехом подойдут Кэтрин, или твоя мать, или Марта. Или я. Слишком много людей на подозрении, и в этом наше спасение. Пусть Дэлглиш делает выбор. А насчет твоих слов, что ты не сможешь жить в Мартингейле, потому что нераскрытое преступление будет терзать тебя, — полагаю, что за последние триста лет в этом доме свершилось достаточно насилий. Не все твои предки вели скромный и праведный образ жизни, хотя их отпевали священники. Через двести лет смерть Салли Джапп станет еще одной легендой, которой будут пугать своих правнуков на День всех святых. А если ты действительно не можешь оставаться в Мартингейле, есть еще Гринвич. Больше докучать тебе своими предложениями не буду, но ты знаешь о моих чувствах к тебе.