Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 80)

Боннер и прочие инквизиторы были уверены, что эти страшные истории не дойдут до ушей королевы. Я была уверена в другом: если только Мария узнает, какие ужасы творят ее именем, она немедленно положит конец зверствам инквизиции. Женщина, ожидавшая рождения собственного ребенка, ни за что бы не отправила на костер другую беременную, даже если та не хотела признавать себя еретичкой и каяться. Я решила поговорить с королевой на ближайшей же утренней прогулке.

— Ваше величество, можно с вами поговорить?

— Конечно, Ханна, — улыбнулась королева.

— Речь идет о государственных делах. Понимаю, не мне о них судить, — осторожно начала я. — Ведь я совсем молодая и, быть может, ничего не понимаю.

— Чего же ты не понимаешь? — продолжала улыбаться Мария.

— Из Лондона доходят ужасные вести, — решительно заявила я. — Еще раз простите, если я лезу не в свои дела, но слишком много жестокостей там творится якобы от вашего имени, а ваши советники вам ничего не рассказывают.

Придворные, слышавшие мое дерзкое заявление, так и замерли. Оказавшийся среди них Уилл Соммерс выпучил глаза. Это было предостережение, но я не вняла ему.

— Какие жестокости, Ханна?

— Ваше величество, вы знаете, что нынче многие именитые протестанты усердно посещают мессу, а священники, которым протестантский закон разрешал жениться, тихо отказались от своих жен и подчинились новым законам. Вот только их слуги и простодушные жители деревень не научились складно лгать, когда их допрашивают. Неужели вы допустите, чтобы простой народ вашей страны сжигали за его веру? Я знаю, ваше милосердие положит конец этим жестокостям.

Я ожидала ее благосклонного кивка и обещания во всем разобраться, но лицо Марии мгновенно переменилось. Она нахмурилась.

— Если есть такие семьи, что изменились внешне, не изменившись сердцем, я хочу знать их имена, — сурово отчеканила она. — Ты права: я не стремлюсь сжигать слуг. Но я хочу, чтобы все они — хозяева и слуги — по-настоящему обратились к истинной вере. Я была бы плохой королевой, если бы в моем государстве для бедных и богатых существовали разные законы. Ханна, если ты знаешь имя священника, не пожелавшего отречься от жены, назови мне его сейчас, иначе ты рискуешь повредить своей бессмертной душе.

Никогда еще от королевы не веяло таким ледяным холодом.

— Ваше величество…

Она не слышала меня. Она прижала руку к сердцу и воскликнула:

— Бог мне свидетель, Ханна: я спасу нашу страну от греха, даже если это будет мне стоить десятки жизней. Мы должны вернуться к Богу и очиститься от еретической заразы. Если для очищения нам понадобится дюжина или даже сотня костров, мы их зажжем. И если ты, если даже ты скрываешь чье-то имя, я вырву его из тебя, Ханна. Исключений не будет ни для кого. Даже тебя подвергнут допросу. Если не скажешь сама, я велю тебя допросить…

Я чувствовала, как бледнею. У меня заколотилось сердце. Дура, какая же я дура! Мне что, было мало Испании и скитаний по Европе? Ну, и кого я спасла этим разговором?

— Ваше величество, — залепетала я. — Я не знаю никаких имен…

С другого конца двора вдруг раздался пронзительный крик. Подобрав подол платья, к королеве со всех ног неслась испуганная придворная.

— Ваше величество! — всхлипывала она. — Спасите меня от шута! Он совсем спятил.

Все повернулись туда, где находился Уилл Соммерс. Он сидел на корточках, сведя свои длинные тощие ноги. Рядом с ним сидела изумрудно-зеленая лягушка, моргая жирными глазками. Подражая ей, Уилл тоже усиленно моргал.

— Мы состязаемся в беге, — с достоинством объявил шут. — Мы с мсье Лягушоном заключили пари. Я пообещал, что достигну конца сада быстрее, чем он. Но он затеял хитрую игру. Он пытается меня обмануть. Пусть кто-нибудь подтолкнет его прутиком.

Придворные покатились со смеху. Испуганная придворная тоже вовсю хохотала. Уилл мастерски изображал лягушку. Колени упирались ему в уши, выпученные глаза постоянно моргали. Зрелище было презабавное. Даже королева улыбалась. Кто-то взял прутик и слегка подтолкнул лягушку.

Испуганное создание тут же прыгнуло. Уилл тоже прыгнул и, естественно, опередил лягушку. Придворные встали с двух сторон, обрадованные внезапным развлечением. Кто-то вновь подтолкнул лягушку. Теперь изумрудная тварь сделала три больших прыжка и еще проползла на брюхе. Женщины трясли подолами платьев, побуждая лягушку двигаться дальше. Уилл отставал, пытаясь нагнать проворного мсье Лягушона. Когда шуту это почти удалось, лягушку вновь угостили прутиком, и Уилл безнадежно отстал. Придворные начали заключать пари. Испанцы качали головами, дивясь глупости англичан, но незаметно тоже включились в игру и даже стали делать ставки.

— Надо и Уилла подтолкнуть! — крикнул кто-то. — Поможем нашему шуту!

Стали искать прут. Уилл сжался, мастерски изображая испуг.

— Я сейчас его подтолкну! — крикнула я и вырвала прут из рук придворного.

Я делала вид, что отчаянно хлещу шута, но прут ударял по земле, не задевая его зада.

Уилл добросовестно гнался за лягушкой, но та не была настроена играть в странную игру с человеком. Живая изгородь из цветущих колючих кустарников казалась ей спасительной гаванью. Совершив последний отчаянный прыжок, мсье Лягушон скрылся в кустах. Уилл огорченно прыгал вокруг куста. Звенели монеты: проигравшие пари расплачивались с теми, кто выиграл. Остальные рукоплескали веселой выходке Уилла. Королева, держась за живот, громко смеялась. Джейн Дормер поддерживала ее за талию и радовалась, что хоть кто-то подарил Марии несколько счастливых минут.

Уилл встал и вихляющее поклонился. Придворные двинулись дальше, обсуждая недавнее зрелище.

— Спасибо тебе, — сказала я, подойдя к шуту.

Он внимательно посмотрел на меня. Трудно было поверить, что несколько минут назад он кривлялся и дурачился. Сейчас он глядел на меня, будто отец на провинившегося ребенка.

— Дитя мое, ты не можешь изменить короля, ты можешь лишь его рассмешить. Выдающиеся шуты могут заставить короля посмеяться над самим собой, и тогда он станет лучше и как человек, и как король.

— Ты прав, Уилл, — вздохнула я. — Никудышная из меня шутиха. Я думала, что шуты могут безбоязненно говорить королям о чем угодно. Оказалось, что нет. Но я сегодня говорила с одной женщиной, и она мне такое рассказала, что я едва удержалась от слез.

— А во Франции с этим еще хуже, — быстро ответил он. — И в Италии тоже. Тебе ли не знать, какие ужасы творятся в Испании?

Его слова отрезвили меня.

— Я приехала в Англию, веря, что это наиболее свободная и милосердная страна. Неужели королева решилась бы отправить на костер жену священника?

Уилл обнял меня за плечи.

— Тебя правильно называют блаженной, — ласково сказал он. — Блаженная в чем-то мудрая, а в чем-то — совсем дурочка. Королева совсем одна. У нее нет матери, с которой можно посоветоваться, нет любящего мужа, нет ребенка. По натуре своей она не злая и не жестокая. Она искренне хочет творить добро и справедливость. Но те, кто ее окружает, убеждают: чтобы спасти многих, нужно пожертвовать несколькими дюжинами незаметных, ничего не значащих людишек. Быть может, у Марии щемит сердце, но ее убеждают, говоря, что тем самым она спасает бессмертные души. А ради спасения своей души она бы и на костер пошла. Королева не лишена чисто человеческих противоречий. Наши с тобой способности на то нам и даны, чтобы ей никогда не вздумалось принести в жертву нас.

Его лицо оставалось серьезным. Не думаю, что это была напускная серьезность.

— Уилл, а ведь я ей верила. Я считала, что рядом с нею моя жизнь вне опасности.

— И правильно делала, — с насмешливым одобрением ответил мне шут. — Так и должна вести себя настоящая блаженная, ибо только блаженные верят королям.

В июле двор уже должен был бы странствовать между загородными дворцами, наслаждаясь охотой, пикниками, балами и прочими удовольствиями, которые дарило английское лето. Но королева ничего не говорила о том, когда мы пустимся в путь и пустимся ли вообще. Официально она все еще ждала рождения наследника, хотя теперь никто всерьез не верил, что роды вообще произойдут. Бывали случаи, когда дети рождались на два месяца раньше, но только не на два месяца позже.

Самое скверное, что все избегали говорить об этом с королевой. Никто не интересовался ее самочувствием, не спрашивал о болях и кровотечениях. Мария потеряла ребенка, значившего для нее больше, чем весь мир, и никто даже не пытался осторожно расспросить ее об этом и утешить. Королеву окружала стена вежливого молчания, однако у нее за спиной придворные улыбались и даже откровенно посмеивались. Из обрывков разговоров я узнала, что беременность бывает ложной. Такое случается с женщинами, страстно желающими иметь ребенка. А королева уже немолода, и у нее вполне могли прекратиться месячные, но она, по своей наивности, приняла это за беременность. Мало того, что она одурачила себя — она одурачила и короля! Каково ему сейчас, когда над ним потешаются во всей Европе?

Я не считала Марию глупой. Она наверняка знала, что говорят о ней в ее отсутствие. Она страдала. Я видела это по скорбному изгибу ее рта, но она всегда ходила с высоко поднятой головой. Придворный мир, разогретый жарой и сплетнями, был совсем рядом, но Мария продолжала хранить молчание.