Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 78)

Я вспомнила письмо Дэниела, его рассказ об учебе в Падуе и Венеции. Я разделяла его радость, поскольку мы оба привыкли любить книги и ценить знания. Мы оба верили, что когда-нибудь не будет запретных знаний, и людей, собирающих книги, будут не преследовать, а почитать. Как я могла сейчас сжечь две эти книги? А вдруг в них содержится ключ к тайнам мира, к пониманию его законов? Джон Ди был великим ученым. Если он приложил столько сил, чтобы тайно переправить эти книги в Англию, они наверняка очень важны и дороги ему. Я не могла решиться сжечь их. Если я их сожгу, то окажусь ничуть не лучше инквизиторов, тащивших мою мать на костер. Я стану одной из тех, кто боится знаний и верит, что их надо уничтожать.

Нет, я не желала быть косвенной пособницей инквизиторов. Даже рискуя собственной жизнью, я не могла стать губительницей книг. Пусть я была очень молодой и многого не понимала. Но я жила в самом сердце мира, который только-только начинал задавать вопросы; я жила в эпоху, когда люди поняли, насколько важно задавать вопросы и доискиваться ответов. Кто отважится сказать, куда нас заведут эти вопросы? Я ничего не понимала в таблицах, странных знаках и столбцах цифр. Но вдруг с помощью этих таблиц можно найти лекарство и навсегда избавить мир от чумы? Вдруг с их помощью капитан корабля всегда сможет узнать, где находится его судно? Там могут содержаться удивительные секреты, рассказывающие о том, как научиться летать или достичь бессмертия. Я же не знала, что сейчас держу в руках. Но я понимала: уничтожение книг — такое же преступление, как убийство новорожденного младенца. Знания не менее драгоценны, чем новая жизнь.

Не скажу, что подобные мысли утихомирили все мои страхи. Нет. На сердце у меня по-прежнему было тяжело. Я взяла опасные книги и запихнула их подальше, спрятав под вполне невинными томами. Если за домом следят, я смогу разыграть незнающую дурочку. Главное, я уничтожила наиболее опасные улики: бумагу, где отцовской рукой было написано имя Джона Ди. Мой отец находился далеко от Лондона и не имел прямых связей с мистером Ди.

Я встряхнула головой, устав убеждать себя, что все не так уж и опасно. Опасно, и еще как. По правде говоря, между мною и Джоном Ди хватало связующих нитей, если кому-то понадобится их найти. И между Ди и моим отцом — тоже. Я была шутихой сэра Роберта, затем — шутихой королевы и, наконец, — шутихой принцессы. Я знала многих людей, с кем знаться нынче было опасно. Мне оставалось лишь надеяться, что шутовской наряд пока меня защищает, что море между Англией и Кале защищает моего отца, а ангелы мистера Ди не дадут его в обиду и сумеют защитить даже на дыбе или когда палачи сунут ему в руки вязанку дров и заставят тащить ее к столбу.

Все это являлось слабым утешением для девчонки, чье девичество прошло в скитаниях, в необходимости скрывать свою веру, свой пол и даже себя. Но что делать, если в Англии станет совсем невыносимо и сюда действительно придут испанские порядки? Мысль о бегстве из Англии была для меня даже страшнее мысли оказаться в руках инквизиторов. Помню, в наших скитаниях по Европе отец обещал мне, что Англия станет нашей новой родиной, и там мы будем в безопасности. Я верила ему. Когда королева клала мою голову к себе на колени и нанизывала на пальцы завитки моих волос, я верила ей, как родной матери. Я не хотела покидать Англию. Я не хотела расставаться с королевой. А сейчас мне хотелось поскорее уйти отсюда. Я отряхнула с камзола пыль, поправила шапочку и выбралась на улицу.

В Хэмптон-Корт я вернулась к завтраку. От реки я пробежала через пустынный в это время сад и вошла во дворец со стороны конюшен. Все, кто видел меня, решили, что я опять с утра пораньше каталась верхом.

— Доброе утро! — приветствовал меня один из слуг.

— Доброе утро, — ответила я, одарив его улыбкой неисправимой лгуньи.

— Как сегодня наша королева?

— В довольно веселом расположении духа, — лихо соврала я.

Не видя солнца и дневного света, королева становилась все бледнее. Шел десятый месяц ее беременности. В противоположность Марии, Елизавета становилась все более живой, цветущей и уверенной в себе. Она не избегала необходимости навещать сестру. Наоборот, являлась по первому требованию, предлагая поиграть на лютне, спеть что-нибудь или даже сшить какой-нибудь пустячок для младенца. В такие моменты королева словно переставала существовать. Елизавета была всем, чем Мария хотела бы стать, но не могла. Точнее, смогла на очень короткое время. Сейчас она постоянно держала руку на животе (мало ли, вдруг ребенок шевельнется) и даже со своим внушительным животом напоминала тень. Тень ожидала рождения тени. Иногда мне казалось, что от королевы осталась лишь телесная оболочка, а ее душа вместе с душой долгожданного ребенка удалились в иные пределы, где Мария может сполна наслаждаться радостью материнства.

Продолжая наблюдать за королем, я убедилась, что он — человек ведомый. Все направляло его к безупречной верности своей жене: ее любовь, ее уязвимое состояние, необходимость как-то уживаться с английской знатью и поддерживать у государственного совета благожелательное отношение к испанской политике, когда страна потешалась над бесплодным королем. Филипп это знал. Он был блестящим политиком и опытным дипломатом, но он не мог совладать с собой. Куда бы Елизавета ни направлялась, он следовал за нею. Если она выезжала прокатиться верхом, король требовал себе лошадь и скакал ее догонять. Когда она танцевала, он поедал ее глазами и повелевал музыкантам повторять танец, чтобы полюбоваться еще. Естественно, принцесса занималась испанским языком. Филипп придирчиво разглядывал испанские книги, которые она читала, и исправлял ее произношение, говоря скучноватым голосом завзятого учителя. Тем временем его глаза перемещались от ее губ к вырезу платья и рукам, небрежно сложенным на коленях.

— Ваше высочество, вы ведете опасную игру, — не раз говорила я принцессе.

— Ханна, это моя жизнь, — отвечала Елизавета. — Когда король на моей стороне, мне нечего бояться. А если он вдруг станет холостым, лучшей партии для замужества мне не найти.

— Вы говорите это о муже вашей сестры? — не выдержала я. — В вас что, нет ни капли сочувствия к ее ужасающему положению?

— Ханна, давай не будем затевать разговор о сочувствии, а то неизвестно, куда он нас заведет.

Потом она улыбнулась и, сощурив глаза до щелочек, добавила:

— Я просто прониклась ее мыслями о прочном союзе между Испанией и Англией. Такой союз будет диктовать свою волю всем остальным странам, — сказала она таким тоном, будто мы обсуждали фасоны летних платьев.

— Королева тоже так думала, но пока что лишь заимствовала у испанцев законы против еретиков, — не удержалась я от ехидства. — Мечты о наследнике привели ее к добровольному заточению в душной комнате, а тем временем ее сестра наслаждается солнцем и воздухом и флиртует с ее мужем.

— Королева полюбила мужчину, женившегося на ней из политических соображений, — напомнила мне Елизавета. — Я бы не была такой дурой. Если бы он женился на мне, у нас все было бы наоборот. Это я вышла бы за него из политических соображений, а он бы потерял голову от любви. И мы бы еще посмотрели, чье сердце разбилось бы первым.

— Он что, уже признался вам в любви? — шепотом спросила я, ужасаясь своему вопросу. Перед глазами всплыло страдальческое лицо Марии. — Он обещал жениться на вас, если королева вдруг умрет?

— Ханна, ты как-то говорила, что учишься у меня быть женщиной. Вот тебе ценный урок. Усвой его, пригодится. Филипп меня обожает. А если мужчина тебя обожает, его можно заставить сказать что угодно.

Разузнать о Джоне Ди было делом непростым и довольно опасным. Пожалуй, расспрашивать о нем было даже опаснее, чем в свое время — о принцессе Елизавете. Мистер Ди просто исчез, словно никогда и не существовал. Затерялся в страшных застенках английской инквизиции, гнездо которой находилось в соборе Святого Павла и управлялось епископом Боннером. Епископ был неутомим по части снабжения Смитфилда живыми «дровами». Каждую неделю он отправлял на костер не менее полудюжины мужчин и женщин.

Безопаснее всего было справиться насчет Джона Ди у нашего шута Уилла Соммерса, что я и сделала утром, найдя его на садовой скамейке, где он, словно ящерица, наслаждался солнцем.

— Пока еще жив, — сказал шут, приоткрыв один глаз. — Тсс!

— Ты что, спишь? — спросила я, намереваясь побольше узнать об арестованном.

— Я пока еще жив, — ответил Уилл. — Таким образом, у нас с ним есть кое-что общее. Но меня не поднимают на дыбу, не сдавливают грудь сотней камней и не таскают на допрос в полночь, на рассвете и во всякое другое время, забыв накормить завтраком. Так что общего у нас немного.

— Он признался? — шепотом спросила я.

— Едва ли он это сделает, — возразил практичный Уилл. — Если он признается, то сам себе подпишет смертный приговор, и на этом даже малая общность между нами прекратится. Я пока еще жив и просто сплю.

— Уилл…

— Быстро засыпаю и сплю без сновидений и без разговоров.

Я отправилась искать Елизавету. Прежде я подумала, не поговорить ли с Кэт Эшли. Но я знала: она меня презирает за стремление «быть хорошей для всех». Интуиция мне подсказывала, что с Кэт лучше не связываться.