Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 67)
Королева коснулась моей головы.
— И я буду скучать без тебя, моя маленькая шутиха. Но мы расстаемся ненадолго. К Рождеству ты обязательно вернешься. А потом, когда мне придется больше времени проводить в тишине и покое, ты составишь мне компанию.
— Ваше величество, я с радостью составлю вам компанию.
— Весенний ребенок, — мечтательно произнесла Мария. — Маленький весенний агнец Господень. Ну, разве это не чудо, Ханна? Наследник для Англии и Испании.
Поездка из Уайтхолла в Вудсток напоминала путешествие в другую страну. Я покинула счастливый двор, полный веселья и развлечений и с ликованием ожидавший наследника, и приехала в маленькую тюрьму. Давним слугам Елизаветы даже не разрешалось устроить кухню, чтобы готовить принцессе еду и греть воду для ее умывания. Все это они были вынуждены делать на кухне ближайшего постоялого двора, где останавливалась весьма сомнительная публика.
Приехав в Вудсток, я нашла Елизавету в плачевном состоянии. Это никоим образом не было игрой в болезнь; это было настоящей болезнью. Она лежала в постели, изможденная, безобразно располневшая. Ей недавно исполнился двадцать один год, но она выглядела значительно старше. Сейчас ее можно было бы принять за старшую сестру Марии. Мне подумалось, что Бог наказал Елизавету за ее язвительные летние слова по поводу возраста и облика королевы. Своей комплекцией принцесса теперь напоминала Анна Клевскую, тогда как королева была свежей и цветущей, словно богиня Церера. Раздувшиеся челюсти делали Елизавету похожей на портреты ее отца, написанные в последние годы его жизни. Я внутренне содрогалась, наблюдая столь жуткие перемены. Изящная линия ее подбородка превратилась в жировые складки, над глазами принцессы нависали тяжеленые распухшие веки, а ее красивый ротик, похожий на бутон розы, теперь закрывали обвисшие щеки. Лицо Елизаветы от носа до подбородка было испещрено глубокими морщинами.
Распухли даже ее красивые руки. Все кольца пришлось снять, ибо они не налезали на обезображенные пальцы. Даже ногти были наполовину закрыты чудовищными складками жира.
Я ждала, пока врачи осмотрят ее и сделают кровопускание. Только тогда я решилась войти в спальню Елизаветы. Принцесса наградила меня презрительным взглядом и не произнесла ни слова. Кэт Эшли вышла и встала снаружи, ограждая принцессу от подслушиваний.
— Только недолго, — шепотом велела мне Кэт. — Она очень слаба.
— А что с ней?
Кэт неопределенно пожала плечами.
— Никто толком не знает. И раньше не знал. Болезнь эту называют водянкой. Елизавета разбухает от воды, которую никак не выгнать из тела. Душевные переживания усугубляют болезнь, а ей сейчас, сама понимаешь, радоваться нечему.
— Здравствуйте, ваше высочество, — сказала я, подходя к ее постели и опускаясь на колени.
— А, вероломная пожаловала, — сказала она, с трудом приоткрывая глаза.
Мне невольно захотелось рассмеяться ее извечному обыкновению все превращать в спектакль. Даже свою безобразную раздутость от водянки.
— Зачем же вы так? — с легким упреком спросила я. — Вы же знаете: мне приказали ехать, и я уехала. Думаю, вы не забыли, что в Тауэр я к вам пришла по собственной воле. Никто меня туда не гнал.
— Я только помню, что ты отправилась в Винчестер поплясать на их свадьбе. Где ты была потом, я не знаю и знать не хочу, — с нарастающим раздражением заявила принцесса.
— Королева велела мне ехать с нею в Лондон. А вот теперь она послала меня к вам. Я привезла послание.
Елизавета слегка приподнялась на подушках.
— Я настолько больна, что мне даже слушать тяжело. Говори покороче. Меня что, освободили?
— Вас освободят, если вы признаете свою вину.
Из-под набрякших век на меня сверкнули темные сердитые глаза.
— Повтори слово в слово все, что она говорила.
И я с педантичной тщательностью хорошего писаря перечислила ей все условия королевы. Я ничего не утаила, в том числе и весть о беременности Марии. Я рассказала, что королева огорчена столь презрительным отношением со стороны младшей сестры и стремится восстановить родственные узы.
Я думала, известие о беременности королевы вызовет у Елизаветы новую вспышку гнева, но она встретила мои слова полным молчанием. Похоже, новость уже не была для нее новостью. В таком случае у Елизаветы при дворе имелся хорошо замаскированный шпион или шпионка, которому (или которой) удалось узнать тайну, известную лишь королевской чете, Джейн Дормер и мне. Помню, Уилл Соммерс говорил мне, что с Елизаветой нужно всегда держать ухо востро. Значит, мудрый шут и в этом оказался прав. Принцесса была непредсказуема, как загнанная в угол собака.
— Я обдумаю все, что услышала от тебя, — наконец сказала принцесса, следуя своему обыкновению выторговывать себе время. — А ты как, останешься со мной? Или поспешишь с доносом к ней?
— Я вернусь ко двору не раньше Рождества, — ответила я и, будто змея-искусительница, добавила: — Если бы вы согласились попросить у королевы прощения, то и вам к Рождеству позволили бы вернуться в Лондон. Поверьте, ваше высочество, при дворе сейчас очень весело. Там много испанцев. Каждый вечер устраиваются балы, а королеву все это лишь радует.
Елизавета отвернулась к стене.
— Даже если бы я и вернулась, меня бы никто не заставил танцевать с испанцем. Они могли бы дюжинами увиваться за мной и умолять потанцевать с ними, а я бы и с места не сдвинулась.
— Но зато при дворе вы были бы единственной принцессой, — пустила я в ход еще один довод. — Представляете? Единственной принцессой. Вы и без танцев сразу же привлекли бы к себе всеобщее внимание. А какие там новые фасоны нарядов! Вы были бы единственной принцессой-девственницей, окруженной блеском величайшего двора Европы.
— Я не ребенок, чтобы приманивать меня игрушками, — со спокойным достоинством ответила Елизавета. — И не шутиха королевы. Достаточно тебя одной. Я тебя не держу. Можешь возвращаться и дальше танцевать под дудку Марии. Но уж если ты решила остаться здесь до Рождества, все это время ты будешь служить не ей, а мне.
Я кивнула и встала с колен. Мне было искренне жаль принцессу. Ее болезнь не была выдумкой. Измотанная и обезображенная водянкой, она лежала и, наверное, сейчас обдумывала, какое из зол выбрать: либо признаться в своих замыслах сместить королеву, либо остаться в этом бессрочном и унизительном заточении.
— Пусть Господь направит вас, ваше высочество, — сказала я, полная сострадания к ней. — Пусть Он своею твердою рукой выведет вас отсюда.
Она закрыла глаза. Ее ресницы были мокрыми от слез.
— Аминь, — прошептала Елизавета.
Она не пожелала признать свою вину и не собиралась каяться. Она знала, чем расплачивается за свое упрямство. Пребывание в Вудстоке могло стать ее пожизненной ссылкой. Елизавета боялась, что с ее здоровьем ей не дождаться, когда гнев королевы пройдет сам собой. Но сильнее страха было понимание: стоит ей признаться, и королева получит над ней полную власть, чего Елизавете категорически не хотелось. Она не верила в милосердие Марии. Обеими сестрами двигало непреклонное, чисто тюдоровское упрямство. Мария помнила, как ее провозгласили наследницей престола, затем объявили незаконной дочерью короля, после чего вновь она превратилась в законную дочь Генриха и престолонаследницу. Тот же круг мытарств предстояло пройти и Елизавете. Обе сестры решили никогда не сдаваться, всегда заявлять о своем праве на престол и не впадать в отчаяние от любых событий вокруг короны. Елизавета привыкла постоянно бороться за свои права и не собиралась менять эту привычку на возвращение к обновленному двору и возможность блистать там. Была ли она действительно причастна к заговору против королевы или нет, — Елизавета ни в чем не собиралась признаваться.
Неделя, проведенная в Вудстоке, показалась мне томительно долгой. Врачи постоянно осматривали принцессу, делали ей кровопускание, заставляли принимать лекарства и утверждали, что она идет на поправку. В конце недели они собрались уезжать. С ними должно было отправиться и мое письмо королеве. Я решила еще раз осторожно узнать у Елизаветы, не хочет ли она вернуться к Рождеству в Лондон. Естественно, мой вопрос подразумевал, готова ли она признаться королеве.
— Что мне написать ее величеству? — спросила я.
— А ты напиши ей… стихи, — со слабой издевкой ответила Елизавета.
Она сидела на стуле, обложенная подушками. Ее ноги покоились на нагретом кирпиче, завернутом в старое одеяло.
Я молча ждала ее дальнейших слов.
— Кажется, шуты умеют слагать стихи. Разве тебя этому не учили?
— Нет, ваше высочество, — ответила я, говоря с ней, как с капризным ребенком. — Вы же знаете, меня взяли не за умение смешить, а по другой причине.
— Тогда я сама продиктую тебе короткий стих. Если желаешь, можешь отправить его королеве. А можешь нацарапать на всех стеклах этой адской дыры.
Она мрачно улыбнулась.
— Слушай. Он совсем короткий.
— Ну как? Правда, коротко и по существу?
Я молча поклонилась и отправилась писать письмо королеве.
Нашим главным занятием стало ожидание. Я не вернулась в Лондон к Рождеству. Королева прислала мне письмо, приказав оставаться с Елизаветой до тех пор, пока та не попросит у нее прощения. Рождественский праздник в Вудстоке был таким же унылым, как и вся наша здешняя жизнь. Декабрь выдался холодным. Из всех окон домика нещадно дуло, а все очаги отчаянно дымили. Простыни на кроватях не просыхали, половицы — тоже. Неприглядный в теплое время года, зимой Вудсток превратился в дьявольский капкан. Я приехала сюда совершенно здоровой, но даже я чувствовала, как нестерпимый холод и темнота высасывают из меня силы. Рассвет наступал все позже, а сумерки опускались все раньше. Для Елизаветы, уже ослабленной заключением в Тауэре и склонной заболевать от каждого серьезного волнения, дом являлся медленным убийцей.