Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 69)

На одной из таких дорог, уже неподалеку от Лондона, меня вдруг охватил необъяснимый ужас. Я натянула поводья, остановив лошадь. Принцесса тоже остановилась.

— Что задумалась, шутиха? — раздраженно спросила меня Елизавета. — Угости свою клячу хлыстом.

— Господи, помилуй, Господи, помилуй, — бормотала я, не обращая внимания на ее слова.

— Да что с тобой?

Заметив, что мы остановились, к нам подъехал один из слуг Генри Бедингфилда.

— Чего встала? — грубо спросил он. — Останавливаться запрещено. Шевелись, девка.

— Боже мой, — только и могла произнести я.

— Это у нее неспроста, — догадалась Елизавета. — Должно быть, ее видение посетило.

— Сейчас я ей покажу видение!

Слуга вырвал у меня поводья и с силой дернул за них, заставляя мою лошадь стронуться с места.

— Смотри, на ней же лица нет, — сказала ему принцесса. — Она вся дрожит. Ханна, что с тобой?

Если бы не ее рука на моем плече, я бы свалилась с лошади. Слуга ехал с другой стороны, и его колено упиралось в мое, кое-как удерживая меня в седле.

— Ханна! — откуда-то издалека послышался голос Елизаветы. — Может, ты заболела?

— Дым, — только и смогла сказать я. — И огонь.

Елизавета повернулась в сторону города, куда указывала моя дрожащая рука.

— Я не чувствую никакого дыма, — сказала она. — Ханна, это предостережение? Ты видишь будущий костер?

Я покачала одеревеневшей головой. Меня накрыло колпаком ужаса. Слова не выговаривались. Откуда-то доносился слабый, мяукающий звук, будто где-то безутешно плакал младенец.

— Огонь, — прошептала я. — Огонь.

— А-а, так это костры в Смитфилде, — вдруг сказал слуга сэра Генри. — Вот что испугало девчонку. Правда? Чего молчишь?

Елизавета вопросительно уставилась на него.

— Ну да, вы ж ничего не знаете. Тут новый закон вышел, чтоб еретиков сжигать на кострах. Сегодня их палят в Смитфилде. Мои ноздри не чуют дыма, а эта малявка, надо же, учуяла. Потому и бледная такая.

Его тяжелая рука сочувственно легла мне на плечо.

— Радоваться нечему, — сказал он, стараясь не глядеть на принцессу. — Дрянное это занятие.

— Говоришь, новый закон? — насторожилась принцесса. — Сжигать еретиков? Это значит… протестантов? И их уже не первый день жгут?

Ее глаза почернели от гнева, но на грубоватого слугу это не подействовало. Он не делал особых различий между возможной наследницей престола и перепуганной шутихой.

— Теперь все новое, — угрюмо отозвался он. — Новая королева, вроде как новый король рядом с нею. И законы новые. А все, кто реформировался, пусть реформируются обратно, да побыстрее. И это правильно, благослови Бог нашу королеву. Что хорошего мы видели с тех пор, как король Генрих отделился от власти папы? Дожди, морозы и неурожай — вот что. А теперь власть папы вернулась. Его святейшество благословит Англию, и мы снова заживем. И наследник будет, и хорошая погода.

Елизавета не сказала ни слова. Она отцепила от пояса коробочку с ароматическим шариком, вложила мне в руку, которую поднесла к самому моему носу. Принцесса надеялась, что аромат апельсина и клевера перебьет мне запах дыма. Нет, мои ноздри все так же улавливали ужасающее зловоние горящего человеческого тела. Ничто не могло избавить меня от страшных воспоминаний прошлого. Я даже слышала крики сжигаемых. Несчастные умоляли своих родных подбросить еще дров и раздуть огонь, чтобы умереть побыстрее и меньше мучиться. Жертвы не хотели дышать запахом собственных горящих тел.

— Мама, — вырвалось у меня, и я тут же замолчала.

До самого Хэмптон-Корта мы ехали в полной тишине. Там нас встретили стражники и вместо приветствия велели поворачивать к задней двери. Похоже, даже они не решались заговорить с опальной принцессой.

Как только мы остались одни в покоях Елизаветы, она подбежала ко мне и обхватила мои ледяные руки.

— Я не чуяла ни малейшего запаха дыма, — сказала она. — Думаю, и тот слуга тоже. Он лишь знал, что там жгут еретиков.

Я по-прежнему молчала.

— Ханна, тебе ведь помог твой дар? — допытывалась Елизавета.

Я начала кашлять. Почему-то не нос, а язык помнил странный густой вкус дыма, идущего от сжигаемых человеческих тел. Я стала оттирать сажу с щек, но никакой сажи там, конечно же, не было.

— Ханна, это и есть ясновидение?

— Да.

— Бог послал тебя ко мне, чтобы предупредить. Просто словам я бы не поверила, но я видела ужас на твоем лице.

Я молча кивнула. Принцесса могла думать что угодно, но я понимала: она увидела не свое возможное будущее. Она увидела мое прошлое: тот страшный день, когда мою мать выволокли из дома и потащили туда, где по воскресеньям сжигали еретиков. Их сжигали каждое воскресенье, ближе к вечеру. Для набожных и благочестивых обывателей эти казни были чем-то вроде привычного развлечения. Для меня в тот день кончилось детство.

Елизавета подошла к окну, встала на колени, обхватила руками свою рыжеволосую голову и прошептала:

— Милосердный Боже, спасибо Тебе, что послал мне эту девочку с ее видением. Теперь я понимаю свою судьбу яснее, чем прежде. Возведи меня на трон, дабы я исполнила свой долг перед Тобой и моим народом. Аминь.

Я не молилась вместе с нею и не произнесла «аминь», хотя чувствовала, что принцесса смотрит на меня. Ей всегда требовались зрители, даже в минуты возвышенной молитвы. Я не могла молиться Богу, позволившему инквизиторам сжечь мою мать. Сегодня этот Бог позволил зажечь новые костры. Я не хотела ни такого Бога, ни его религии. Сейчас мне больше всего хотелось избавиться от запаха дыма, застрявшего в горле, носу и покрывшего волосы. Мне хотелось стереть сажу с лица.

Елизавета поднялась с колен.

— Я этого не забуду. Сегодня, Ханна, ты подарила мне видение. Интуитивно я знала об этом раньше, но сегодня в твоих глазах я прочла подтверждение. Я должна стать королевой Англии и положить конец нынешним ужасам.

Перед обедом меня позвали в покои королевы. Войдя туда, я застала Марию в обществе короля и кардинала Реджинальда Поула — архиепископа и папского легата. Последнее делало его желаннейшим гостем при дворе. Знай я об этом заранее — ни за что бы не переступила порога королевских покоев. Я сразу же инстинктивно испугалась этого человека. У кардинала Поула были острые, проницательные глаза, одинаково прощупывающие грешников и святых. За свою приверженность католической вере он провел немало лет в изгнании и считал, что вера каждого человека может и должна пройти испытание огнем. Такому было достаточно бросить на меня секундный взгляд, чтобы распознать во мне «маррано» — крещеную еврейку. При нынешних католических порядках, устанавливающихся в Англии с помощью королевы, нового короля, а теперь и кардинала Поула, меня легко могли выслать в Испанию, обрекая на смерть, или казнить здесь.

Но я ошиблась. Взгляд папского легата скользнул по мне равнодушно. Королева меж тем встала из-за стола и протянула мне руку. Я подбежала, опустилась на колени и поцеловала руку Марии.

— Здравствуйте, ваше величество, — произнесла я.

— А вот и моя маленькая шутиха, — ласково сказала Мария.

Я не видела королеву несколько месяцев и сразу заметила благотворные перемены, произведенные беременностью. У Марии был прекрасный цвет лица. На щеках играл румянец. Само лицо пополнело и округлилось, в глазах появился незнакомый мне блеск. Чувствовалось, беременность ей не в тягость, а во благо. Платье не могло совершенно скрыть выступавший живот. Я представила, с какой гордостью она каждый день ослабляет шнуровку, приспосабливая одежду к растущему в ее чреве младенцу. Грудь королевы тоже стала полнее. Словом, весь облик свидетельствовал о ее счастливом ожидании материнства.

Касаясь рукой моей головы, Мария представила меня королю и кардиналу.

— Мою шутиху зовут Ханна. Она со мною уже почти два года, с момента смерти моего брата. Мы обе прошли долгий путь, и теперь она по праву разделяет со мною радость нынешних дней. Она — любящая и верная девочка. Ханна была моей шпионкой при Елизавете и сумела заручиться доверием принцессы… Кстати, Ханна, она здесь?

— Мы недавно приехали, — ответила я.

Рука королевы переместилась на мое плечо. Я поднялась. Ноги плохо меня держали. Мне было страшно, но я все же заставила себя взглянуть на обоих мужчин.

В отличие от жены, король не светился радостью. Вид у него было довольно усталый, словно попытки разобраться в хитросплетениях английской политики и долгая английская зима оказались чрезмерными тяготами для человека, привыкшего к полновластию и теплу солнечной Альгамбры.

У кардинала было красивое узкое лицо настоящего аскета. Его острый, как нож, взгляд скользнул по моим глазам, рту и шутовскому наряду. Я подумала, что этот мимолетный взгляд рассказал ему обо мне все, и теперь кардинал Поул знал о моем отступничестве, моих желаниях и моем превращении в женщину, которое я тщетно пыталась скрыть за мешковатой шутовской одеждой.

— Ты, кажется, блаженная? — равнодушно спросил он.

— Так меня называют другие, ваше превосходительство, — ответила я и сразу же покраснела от растерянности.

Я не знала, как по-английски правильно обращаться к человеку его положения. До сих пор у нас при дворе не было папских легатов.

— У тебя бывают видения? — спросил он. — Ты слышишь голоса?

Я сразу почувствовала: любой мой ответ будет встречен с крайним скептицизмом. Кардинал — не из тех людей, кто будет смеяться остротам шута или восторгаться искусством фокусника.