Филиппа Грегори – Королевская шутиха (страница 124)
Едва ли какая-либо другая женщина была бы или будет тебе столь же верной и любящей женой, как я. Пока ты был рядом, одно твое присутствие радовало мое сердце. Жаль только, что мы так мало времени находились вместе.
Мне очень тяжело сознавать, что я встречаю смерть в том же состоянии, в каком долгие годы шла по жизни: одна и без любимого человека. Я молю Бога о том, чтобы ты никогда не познал одиночества, которое было моим постоянным спутником едва ли не каждый день моей жизни. У тебя есть любящий отец, способный дать мудрый совет; у тебя есть любящая жена, всегда желавшая находиться рядом с тобой. Никто и никогда не будет любить тебя больше, чем я.
Меня успокаивают обычными словами о скором выздоровлении, но я знаю, что я совсем близка к смерти. Возможно, это письмо — последний мой шанс проститься с тобой и послать тебе мою любовь. Пусть же мы встретимся на небесах, раз не смогли быть вместе на земле. Я постоянно молюсь об этом.
Слезы мешали мне писать. Я тихо вытирала их рукавом. Но королева была совершенно спокойна.
— Ваше величество, вот увидите, вам станет лучше, — пыталась успокоить ее я. — Джейн рассказывала мне, что осенью вы часто хвораете. Зато, когда ударят первые морозы, вы сразу поправитесь, и мы будем праздновать Рождество.
— Нет, Ханна, — возразила она.
В ее тоне не было и следа жалости к себе. Чувствовалось, она очень устала от земной жизни.
— Нет. На этот раз я так не думаю.
Сэр Роберт приехал ко двору вместе с членами государственного совета, дабы склонить королеву к скорейшему объявлению имени того, кто наследует престол. За предыдущий месяц все советники побывали в Хатфилде, и их советы королеве были продиктованы Елизаветой.
— Королева очень плохо себя чувствует и никого не примет, — сердито объявила им Джейн Дормер.
Мы с нею обе стояли возле двери в покои королевы. Сэр Роберт подмигнул мне, но ответной улыбки от меня не получил.
— Это долг королевы, — осторожно заметил лорд-канцлер. — Она должна объявить свою волю.
— Она уже объявляла свою волю перед тем, как удалиться в родильную комнату, — резко возразила Джейн Дормер.
Лорд-канцлер растерянно покачал головой.
— Мы это помним. Королева объявила наследником своего неродившегося сына, а его регентом назначила короля Филиппа. Однако ребенок так и не появился на свет. Сейчас королева должна назвать своей наследницей принцессу Елизавету, которая ни в каких регентах не нуждается.
Джейн колебалась, но была полна решимости никого не впускать.
— Поймите, королеве действительно очень плохо, — сказала я.
Я говорила сущую правду. Мария беспрестанно кашляла, исторгая черную желчь. Она не могла лежать, поскольку стоило ей лечь, как у нее сейчас же начинался кашель. К тому же мне не хотелось, чтобы эти перебежчики, смеющие именовать себя слугами королевы, видели, как она оплакивает неверного мужа и надежды, разрушенные Елизаветой.
Сэр Роберт улыбнулся мне, показывая, что прекрасно понимает мое непростое положение.
— Миссис Карпентер, — официально обратился он ко мне. — Ты давно служишь при дворе и прекрасно знаешь: королева тем и отличается от обычной женщины, что у нее есть обязанности перед государством. Королева не может позволить себе запереться в спальне и лежать лицом к стене. Она это знает не хуже нас. У нее есть долг перед страной, и никто не вправе препятствовать исполнению ее долга.
Я дрогнула, и они это сразу заметили.
— Отойдите, — тихо сказал нам с Джейн лорд-канцлер.
Мы неохотно отошли, пропуская всех в покои королевы.
Их пребывание не затянулось, и, едва они ушли, я сразу же вбежала к королеве. Она полулежала на подушках. Рядом стояла плевательница, полная комков черной слизи, и кувшин с водой, куда был выдавлен сок нескольких лимонов и добавлен сахар. Этим питьем она устраняла привкус желчи во рту. Кроме служанки, в комнате не было никого. Мария была столь же одинока, как больная нищенка, надсадно кашляющая на пороге чужого дома.
— Ваше величество, я отправила письмо вашему мужу, — сказала я. — Будем молить Господа, чтобы король прочел его и поспешил к вам. Тогда у нас будет веселое Рождество.
Королева даже не улыбнулась нарисованной мною картинке.
— Он не приедет, — тоном безмерно усталой и разочарованной женщины ответила она. — А если и приедет, я уже не увижу, как он поскачет мимо дворца в Хатфилд.
Она закашлялась, прикрывая рот платком. Служанка поспешила к ней с плевательницей.
— У меня для тебя есть другое поручение, — сказала королева, когда к ней вернулась способность говорить. — Вам с Джейн Дормер нужно будет съездить в Хатфилд.
Она замолчала. Я ждала дальнейших слов.
— Вы должны попросить Елизавету поклясться своей бессмертной душой…
— В чем, ваше величество?
— В том, что если она унаследует трон, то сохранит в Англии истинную веру.
Голос Марии звучал чуть громче шепота, однако убежденность в собственной правоте оставалась все такой же непоколебимой.
— Она не даст такой клятвы, — возразила я, зная приверженность Елизаветы протестантизму.
— Тогда я не объявлю ее своей наследницей, — сказала королева. — Трон унаследует Мария Стюарт, и французы получат власть над Англией. У Елизаветы есть выбор: либо сражаться за трон, если найдется достаточно глупцов, согласных ее поддержать, либо взойти туда на законном основании, имея мое благословение. Но она должна поклясться, что сохранит в Англии католическую веру. И это должно быть ее искренним намерением.
— Откуда мне знать, каковы искренние намерения принцессы? — спросила я.
Королева слишком устала и даже не повернула ко мне головы.
— Взгляни на нее очами своего дара. Я в последний раз прошу тебя сделать это для меня. Отбрось все личные суждения о Елизавете, взгляни на нее, и потом скажешь, что будет наилучшим выбором для моей Англии.
Я не посмела спорить с Марией и напоминать ей, что дар не подчиняется моей воле. Ниточка, соединявшая ее с жизнью, была совсем тонкой. Только желание выполнить свой долг перед Богом — Богом ее матери — и перед страной своего отца еще поддерживало жизнь в истерзанном теле Марии. Если она получит от Елизаветы обещание сохранить Англию католической, подчиненной святейшему ватиканскому престолу, она сама оборвет эту ниточку.
Я поклонилась и молча вышла.
Джейн Дормер еще не до конца оправилась после болезни. Вдобавок ее силы были подорваны преданным ухаживанием за королевой. В Хатфилд она отправилась в королевском паланкине, поставленном на повозку, поскольку ехать верхом не могла. Я посадила Дэнни впереди себя. На дороге в Хатфилд мы были далеко не единственными путниками. Я видела, сколько великолепных лошадей двигалось туда, неся своих всадников и всадниц от умирающей королевы к лучащейся здоровьем и молодостью наследнице престола.
Старый дворец сиял огнями. Похоже, там шло очередное празднество.
— Я не преломлю с нею хлеб, — заявила Джейн Дормер. — Давай попросим о встрече с нею и сразу же уедем.
— Джейн, нам всем не помешает подкрепиться, — сказала я, смотря на все это более здраво. — Конечно, если здешний хлеб вам не лезет в горло, вы можете голодать. А вот мы с Дэнни очень хотим есть.
Я вдруг поняла, почему Джейн Дормер была близкой подругой королевы. Их роднило неистовство, порою перехлестывающее все границы здравого смысла. Вот и сейчас лицо моей спутницы побелело от негодования.
— Я не стану есть за одним столом с этой женщиной, — прошипела она. — Посмотри, сколько здесь перебежчиков. Торопятся выхлопотать себе тепленькие местечки при новом дворе. Теперь все они — лучшие друзья принцессы. У нее что, короткая память? Неужели она забыла, как они насмехались над нею, презирали и открыто называли незаконнорожденной, когда наша королева находилась в полной силе?
— Да, — сухо согласилась я, поскольку больше хотела есть, а не слушать гневный монолог Джейн. — Кстати, среди новых друзей принцессы есть и человек, которого вы любите, — граф Фериа. Когда-то он требовал для нее смертной казни. А теперь передает Елизавете любовные письма от мужа королевы. Предательство для Англии не в новинку. Джейн, мы с вами не на тайной вечере. Вы можете ненавидеть этих людей, но я бы не советовала ненавидеть собственный желудок.
Джейн сердито замотала головой.
— В таком случае ты, Ханна, не ощущаешь границы между добром и злом. Я уже начинаю думать, а есть ли в тебе вера?
— Джейн, вера измеряется не тем, что ты ешь и с кем ты ешь, — сказала я, думая о беконе и устрицах, которые я ела вопреки традиционным запретам моего народа. — Вера находится не в желудке, а в сердце. Я не могу любить исключительно королеву и ненавидеть принцессу. Я люблю королеву, но и принцесса меня восхищает. Что же касается здешних перебежчиков — пусть сами разбираются со своей совестью. Если не хотите садиться с ними за один стол, вас могут покормить и на кухне. А я пошла в зал.
Лицо Джейн Дормер сделалось каменным. Меня разбирал смех, но я не хотела ссориться с этой женщиной. Оставив ее в замешательстве, я взяла на руки подросшего и потяжелевшего Дэнни и пошла с ним в зал.
Елизавета уже примеряла к себе атрибуты власти, словно добросовестная актриса, репетирующая роль в надлежащем наряде и в окружении надлежащих декораций. Ее кресло отличалось такой затейливостью резьбы, что вполне сошло бы за трон. Над креслом был натянут золотистый балдахин. По правую руку от нее сидел испанский посол, словно демонстрируя главенство политических интересов новой королевы, а по левую — не кто иной, как сэр Роберт Дадли, фаворит складывающегося двора. Рядом с сэром Робертом я увидела Джона Ди — «правую руку» главного лондонского инквизитора, ярого гонителя протестантизма. Соседом испанского посла был родственник принцессы, когда-то арестовавший ее, а теперь воспылавшей к ней горячей родственной любовью. Тут же я заметила и стойкого протестанта Уильяма Сесила — неизменного советника Елизаветы на протяжении всех лет ее опалы и гонений. Оглядев гостей принцессы, я невольно улыбнулась. Она виртуозно перемешала за одним столом англичан и испанцев, католиков и протестантов, но едва ли кто-то из них мог предсказать, каким будет следующий прыжок этой самоуверенной рыжей кошки. И уж никто точно не знал, что у нее на уме.