Филиппа Грегори – Дочь кардинала (страница 58)

Тут шли такие сильные дожди, что мне было совсем не трудно сидеть в уединении, хотя сейчас это мне начинает надоедать. Я приму очищение и причастие декабре, и после этого мы поедем домой. Скорее бы привезти новорожденного Ричарда в замок Уорик. Отец был бы мной так доволен, я бы навсегда стала его любимой дочерью за то, что подарила ему второго внука. И он бы непременно занялся построением планов на его великое будущее…»

И так далее и тому подобное на целых три страницы, с дополнениями, записанными по краям. Я откладываю письмо и кладу руку на свой мягкий живот, словно бы тепло моей ладони могло пробудить в нем новую жизнь. Изабелла имеет полное право на счастье и гордость за благополучное разрешение от бремени и рождение еще одного здорового ребенка, и я рада за нее. Но она могла бы и подумать о том, как глубоко могут ранить меня ее слова, меня, ее младшую сестру, которой только двадцать лет и у которой всего лишь один ребенок, мальчик, несмотря на четыре, почти пять лет замужества.

Нельзя сказать, что все ее письмо было посвящено гордости и похвальбе: в самом конце она приписывает несколько слов, которые дают мне понять, что она так и не забыла о своем страхе перед королевой.

«Будь аккуратна с тем, что ты ешь за рождественским столом, сестренка. Ты знаешь, что я имею в виду. Иззи».

Дверь моей приемной открывается, и входит Ричард с полудюжиной своих друзей. Они пришли, чтобы сопроводить меня и моих дам на ужин. Я встаю и улыбаюсь ему.

– Хорошие новости? – спрашивает Ричард, глядя на письмо на столе возле меня.

– О да, – говорю я, не давая улыбке растаять. – Очень хорошие.

Пришло время рождественских празднеств, и королевская семья готовится блистать в драгоценностях и новых ярких нарядах, которые они заказали по баснословной цене из Бургундии. Эдуард играет свою роль короля, облаченный в насыщенные цвета и золото, и королева всегда пребывает рядом с ним, словно она родилась на этом месте, а не попала на него чудом, удачливая выскочка.

Мы просыпаемся ранним утром самого святого дня в году, чтобы успеть на мессу в королевской часовне. Для меня приготовлена большая деревянная ванна, выложенная льняными полотенцами. Ее вкатили и поставили перед камином, а горничные приносят кувшины с теплой водой и льют ее мне на плечи, пока я мою волосы и тело мылом с розовыми лепестками, которое Ричард купил для меня у мавританских купцов.

Когда я заканчиваю, меня оборачивают в разогретые полотенца и выкладывают на кровать приготовленное для этого дня платье. Сегодня я надену темно-красное бархатное платье, отороченное мехом куницы, темным и блестящим, не уступающим по красоте сокровищам из гардероба королевы. У меня новый атур[11], который красиво сидит на голове и золотыми спиралями спускается мне на уши. Пока я располагаюсь в тепле перед камином, мои волосы расчесывают и сушат. Затем заплетают и делают прическу под атур. На мне новая льняная сорочка, вышитая моими дамами под моим же руководством, и, когда из сокровищницы приносят шкатулку с драгоценностями, я выбираю украшения с рубинами, чтобы подчеркнуть красоту моего платья.

Когда Ричард приходит за мной, чтобы сопроводить меня на праздничную церковную службу, я вижу, что он одет в черное, его любимый цвет. Он так красив и так счастлив, что, увидев его, я ощущаю знакомый прилив желания. Может быть, сегодня вечером он придет в мою спальню, и мы зачнем ребенка. Что может быть лучше зачатия наследника герцога Глостера в день, когда родился Христос?

Он предлагает мне опереться о его руку, и рыцари из его свиты сопровождают моих дам в часовню. Там мы выстраиваемся и ждем, король частенько заставляет нас ждать. Наконец слышится шорох и сдержанные восклицания фрейлин, и появляется король, одетый в серебро. Он ведет с собой ее, тоже одетую в серебро с белым, как он, и она светится призрачным сиянием в тени часовни, словно ее освещает луна. Ее бледно-золотистые волосы едва видны из-под короны, шея открыта до самого ворота платья с низким квадратным вырезом, задрапированным тончайшим кружевом. За ними следом идут их дети: первым юный принц Уэльский в наряде, копирующем костюм отца. Ему уже исполнилось шесть лет, и каждый раз, когда он выходит в свет, мы замечаем, что он становится все выше. А за ним следует няня, ведущая за руку младшего принца, все еще одетого как ребенок, но тоже в серебристо-белом цвете. Принцесса Елизавета, в платье тех же цветов, что и у родителей, идет одна, держа в руках молитвенник в окладе из слоновой кости, улыбаясь направо и налево и, как всегда, не по годам умело преподнося себя. За ней идут младшие девочки: красивые, царственные, роскошно одетые. С ними няня несет на руках самого младшего, новорожденного ребенка. Я не могу смотреть на эту процессию без зависти. По мне скользнул взгляд светло-серых глаз королевы, и я чувствую, как моя кожа покрылась мурашками, словно бы она каким-то внутренним чутьем угадала, что я ей завидую, что я ее боюсь. Наконец, входит священник, и я могу преклонить колени и закрыть глаза, чтобы никого из них больше не видеть.

Возвращаясь в свои комнаты, мы встречаем ожидающего нас возле закрытых двойных дверей мужчину в грязном дорожном плаще. Наш охранник не пустил его внутрь, и тот ожидал нашего прихода, сидя на каменном подоконнике.

– В чем дело? – спрашивает Ричард.

Мужчина падает на одно колено и протягивает ему письмо, на котором я успеваю заметить красную восковую печать. Ричард ломает печать и читает первые строки, и я замечаю, что его лицо начинает мрачнеть. Он бросает быстрый взгляд на меня, а потом снова возвращается к письму.

– Что такое? – Я не нахожу в себе сил произнести то, чего я боюсь больше всего на свете: что это письмо может быть послано из Миддлема, о нашем сыне. – Что там, Ричард? Что? Умоляю… – У меня прерывается дыхание. – Скажи, не медли!

Но он отвечает не сразу. Он кивает через плечо одному из своих рыцарей:

– Подожди здесь. Присмотри за гонцом, я потом с ним поговорю. Только сделай так, чтобы он тут ни с кем не разговаривал.

Меня же он берет за руку и идет через нашу приемную, через мою комнату ко мне в спальню, где нас никто не потревожит.

– Что? – шепчу я. – Ричард, ради всего святого, что случилось? Это о нашем мальчике? Об Эдуарде?

– Нет, это о твоей сестре, – отвечает он, и его голос звучит так, будто он сам задается вопросом. – Дело в твоей сестре.

– Изабелла?

– Да, любовь моя. Не знаю, как тебе сказать… Джордж пишет, это его письмо, он просит меня передать тебе… только я не знаю, как тебе сказать…

– Что? Что с ней случилось?

– Любовь моя, моя бедная девочка, она умерла. Джордж пишет, что она умерла.

Какое-то мгновение мне кажется, что я ослышалась. Потом сказанные им слова проступают в моем сознании, звенят оглушающим громом, словно над моей головой бьет церковный колокол прямо здесь, в этой комнате, где я надевала свое праздничное платье и выбирала рубины.

– Изабелла?

– Да. Она мертва. Так сказал Джордж.

– Но как? Она была здорова, она же сама писала, рассказывала о том, что это были легкие роды. У меня же есть ее письмо, в котором она только и делает, что хвастается. Она была здорова, совсем здорова, и звала меня, чтобы я приехала и…

Он молчит так, словно знает ответ на мой вопрос, но не хочет облекать его в слова.

– Я не знаю. Поэтому я и хочу переговорить с гонцом.

– У нее что, была родовая горячка? Она истекла кровью?

– Джордж ничего об этом не говорит.

– А что он тогда говорит?

На мгновение мне кажется, что Ричард не станет мне отвечать, но потом он расправил письмо, которое держал в руках, и протянул его мне, внимательно следя за моим лицом, пока я его читала.

«22 декабря 1476 года

Дорогой брат и сестра Анна.

Этим утром скончалась моя возлюбленная жена, да хранит Господь ее душу. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что она была отравлена агентом королевы. Береги свою жену, Ричард, и береги себя. Мы определенно все находимся в смертельной опасности, исходящей от сомнительного семейства, с которым связался наш брат, король. Мой маленький сын еще жив, и я молю Бога о том, чтобы и твой пребывал в добром здравии, как и ты сам. Сожги это письмо».

Ричард берет письмо из моих рук, наклоняется над камином и бросает его на красные тлеющие угли. Он не отходит от камина, пока бумага темнеет, сворачивается и внезапно покрывается алыми языками пламени.

– Она знала, что так и будет. – Я вдруг понимаю, что вся дрожу, от макушки до пальцев на ногах, словно из письма на меня подул порыв леденящего сильного ветра. – Она даже говорила мне о том, что именно так и будет.

Ричард обнимает меня и усаживает на кровать. Колени сами подгибаются подо мной.

– Джордж это тоже говорил, но я ему не верил, – только и сказал он.

– Она говорила, что в их доме есть шпион королевы и что в нашем доме он тоже есть.

– Я в этом не сомневаюсь. Это почти наверняка правда. Королева никому не доверяет и подкупает слуг, чтобы они доносили на своих господ. Мы все так делаем. Но вот зачем ей отравлять Изабеллу?

– Чтобы отомстить, – безнадежно отвечаю я. – Потому что наши с ней имена написаны кровью на клочке бумаги, лежащем в шкатулке с эмалью.

– Что?

– Изабелла знала обо всем, только я ее не послушала. Она сказала, что королева поклялась отомстить убийце ее отца, то есть нашему отцу. Изабелла говорила, что у королевы хранится шкатулка с написанными кровью нашими именами и что она прячет этот листок от досужих глаз. Она сказала, что однажды я услышу о ее внезапной смерти и что смерть эта произойдет от яда.