Филипп Ванденберг – Смертельный код Голгофы (страница 58)

— Да, я признаю, что звучит это странно. Несмотря на это, я никоим образом не причастен к этому убийству. Наоборот.

— Наоборот? Профессор, как прикажете мне это понимать?

— Я следил за Шебой Ядин, чтобы выяснить обстоятельства той смерти в клинике!

— Вы считали Шебу Ядин убийцей?

— Нет, но я думал, что она приведет меня к ним! У Шебы Ядин были контакты с мафией или с какой-то другой тайной организацией.

Самоуверенный взгляд комиссара привел Грегора Гропиуса в бешенство. Артоли всем своим видом показывал, что не верит ни единому его слову. В ту же секунду, повинуясь какому-то сумасшедшему импульсу, Гропиус вскочил, перепрыгнул через кресло и помчался в направлении выхода из отеля. Однако там у него на пути встали два карабинера. Они цепко держали Грегора, пока к ним не подошел Артоли.

Он покачал головой, подойдя к Гропиусу, и вымолвил с присущим ему спокойствием:

— Ну-ну, профессор! Почему вы хотели убежать, если ни в чем не чувствуете себя виноватым? Нет, это была плохая идея. А пока я заключаю вас под стражу. Вы находитесь под подозрением в убийстве. Вы имеете право воспользоваться услугами адвоката и с этого момента отказаться от дачи показаний.

Слова Артоли Гропиус слышал как будто издалека. Когда комиссар потребовал от него в сопровождении карабинеров подняться в свой номер за вещами, Гропиус последовал его приказу, как будто под гипнозом. Позднее он не мог вспомнить, как дошел до номера и спустился обратно к выходу из гостиницы. Единственное, что Грегор отчетливо помнил, был Пьер Контено, с которым он столкнулся, выходя из лифта. В первый момент профессор не был уверен в том, что это действительно Контено. Но после его гадкой ухмылки все сомнения отпали.

Кардинал Паоло Кальви, государственный секретарь Святого Престола, сцепил руки за спиной и выглянул на площадь Святого Петра через высокое окошко. Он стоял так, чтобы его не было видно с улицы: курящий одну за другой сигарету кардинал — это не очень хорошо. За свое пристрастие он расплачивался язвенной болезнью желудка, следы которой явственно читались на его лице. Глубокие морщины под глазами и вокруг рта делали шестидесятилетнего кардинала на вид восьмидесятилетним стариком. Солнце бросало яркие лучи в прокуренное помещение — зал с красными тканевыми обоями и музейными экспонатами, непосредственно находящийся под жилыми комнатами папы римского.

Паоло Кальви считался человеком, имевшим реальную силу в стенах Ватикана, насколько можно было вообще говорить о силе применительно к этой среде. В качестве кардинала-госсекретаря он обладал в церкви своей собственной «домашней» властью, которая наводила страх даже на его друзей. Он определял ведущие линии политики Ватикана, а его подчиненные шептали, старательно это скрывая, что он страдает болезненным властолюбием. Этому феномену подвластны многие клирики, достигшие вершин церковной иерархии, поднявшись из самых низов, зачастую из крестьянских семей.

В зал вошел монсеньор Антонио Круцитти, и, пока кардинал-госсекретарь стоял к нему спиной, судорожно махал рукой перед своим лицом, разгоняя едкий дым.

— Laudetur, Eminenza[19]! — воскликнул монсеньор, чтобы обратить на себя внимание.

Кальви повернулся, искусственно прокашлялся, так что казалось, сигарета в любой момент упадет на пол, и начал без обиняков, медленно подходя к Круцитти:

— Я позвал вас, монсеньор…

Как церковная колокольня, возвышался над коренастым кардиналом долговязый Круцитти, так что кардиналу даже пришлось задирать голову. Но, как и в любом Божьем храме, при котором колокольня играет довольно скромную роль, в то время как в низеньком сооружении и происходят основные события, здесь тоже главное слово принадлежало невысокому кардиналу Кальви.

— Я знаю, — начал Круцитти и кивнул в сторону письменного стола, на котором лежали свежие газеты, — довольно глупая история. Этот человек мог бы нам еще очень пригодиться.

— Почему это «мог бы»? Этот человек нам еще пригодится, и даже очень! — воскликнул Кальви высоким голосом. При этом его почти лысый череп побагровел.

— Но его посадили в тюрьму! — Круцитти сделал шаг назад. — Здесь пишут, что профессор из Германии находится под подозрением в убийстве!

— Что-нибудь доказано? Действительно мог этот самый — как там его имя?

— Гропиус!

— Действительно мог этот самый Гропиус совершить убийство?

Монсеньор Круцитти, так называемый поздно призванный, о ком говорили, что у него темное прошлое, про которое никто ничего не мог сказать, был в Ватикане ответственным за вопросы безопасности, шпионаж и борьбу с терроризмом. Круцитти ответил:

— Не имею понятия. Во всяком случае это очень загадочная история.

— Еще одна загадочная история! Монсеньор, это ведь ваша задача — предвосхищать такие события. Почему вы не предупредили профессора де Луку? Он мог бы и сегодня еще жить и приносить пользу. Мы же не можем все время валить всю ответственность на мафию!

— Ваше высокопреосвященство, вы же знаете, что причиной смерти де Луки стала его страсть к деньгам. Мы достаточно заплатили ему за молчание. «Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и мамоне»[20].

— Да, именно так!

— Вот именно, ваше преосвященство. Во всяком случае де Лука мог бы остаться в живых, если бы его не призвал к себе мамона и не заставил согрешить против Бога и Церкви.

— Вы рассуждаете как деревенский священник с гор Абруццы, — сказал Кальви.

Круцитти побагровел от гнева, совершенно нехристианской добродетели, поэтому приложил все усилия к тому, чтобы подавить в себе любые эмоции.

— Позаботьтесь лучше о том, чтобы этот Гропиус ничего им не выложил. Это не должно произойти ни при каких обстоятельствах. Вы меня поняли, монсеньор? — Голос Кальви сорвался.

— Профессор сидит в камере предварительного заключения, ваше преосвященство! Что мне делать?

— Что вам делать? — закричал кардинал-госсекретарь в высшей степени возбуждения. — Вы должны вытащить его из тюрьмы! Он ни в коем случае не должен попасть на допрос. Привлеките лучших адвокатов страны, в конце концов. Пригласите доктора Паскуале Феличи. Он не только лучший адвокат, у него самые надежные связи в сфере высшей юстиции. Объясните этому адвокату, что для нас в высшей степени важно: этот профессор Гропиус должен оказаться на свободе во что бы то ни стало. Но поостерегитесь рассказывать ему всю правду. Я могу на вас положиться?

Круцитти сложил руки в молитвенном жесте и преклонил голову, как будто стоял перед алтарем, — кардинал-госсекретарь был очень восприимчив к этому жесту, — и ко всему прочему раболепно добавил:

— Ваше высокопреосвященство, я сделаю все, что в моей власти. И во власти Всевышнего.

Кардинал-госсекретарь поморщился, при этом его глубокие морщины обозначились еще больше, и прикурил новую сигарету.

— Мы поняли друг друга, — заметил он, покашливая, не столько из физиологической потребности, сколько из-за многолетней привычки, — выдумайте какую-нибудь историю. Скажите, что профессор из Германии приехал сюда, чтобы позаботиться о здоровье его святейшества. Немецкие врачи пользуются отличной репутацией. Но не смейте делать ни малейшего намека, почему мы так заинтересованы, чтобы Гропиус оказался на свободе. Также необходимо потребовать от адвоката Феличи соблюдения абсолютной конфиденциальности.

— Абсолютной конфиденциальности, — повторил монсеньор Круцитти, — само собой.

— Да, и еще одно, — кардинал Кальви направил указательный палец в потолок, — было бы неплохо, если бы там, наверху, никто и ничего не узнал о подробностях дела.

— Я понимаю, ваше высокопреосвященство. Мы будем действовать максимально осторожно и незаметно. Laudetur, Eminenza, laudetur!

На следующее утро, около десяти часов — а может, было уже одиннадцать, ведь в тюрьме теряется всякое ощущение времени, — пришел охранник и отвел Гропиуса в комнату без окон, куда дневной свет попадал только через стеклоблоки, вмонтированные на ширину ладони под самым потолком. Пол был выложен серым кафелем, голые стены — выкрашены в белый цвет. В центре комнаты стоял стол из стальных трубок, с одной стороны к нему были приставлены два одинаковых стула. Из двери со стеклянным круглым окошком, которая находилась как раз напротив той, через которую ввели Гропиуса, появился элегантно одетый мужчина в двубортном костюме цвета антрацита, с зачесанными назад темными влажными волосами. В руках у него была черная папка с блестящими латунными замками. Он вошел внезапно, едва Гропиус успел присесть.

Грегор, очень удивленный, в ходе этой встречи обращал внимание на все мелочи, поскольку он не имел понятия о том, что же тут на самом деле происходило.

— Меня зовут доктор Паскуале Феличи, я адвокат, и мне поручено вытащить вас отсюда! — начал господин на чистейшем немецком и протянул Гропиусу руку. Его лицо казалось застывшей маской. Это впечатление усиливали очки в прямоугольной черной оправе, обрамлявшие его глубоко посаженные глаза.

— Гропиус! — в свою очередь ответил профессор на приветствие, — Грегор Гропиус. Позвольте спросить, кто поручил вам позаботиться обо мне?

— О да, конечно, вы можете спросить, — ответил адвокат с деловым видом, открывая папку и вынимая из нее блокнот для записей, — но не ждите, пожалуйста, от меня, что я отвечу вам. Так вы хотите выйти отсюда или нет?