Филипп Клодель – Собачий архипелаг (страница 23)

– Но вы же можете им сказать! Объяснить!

– Что объяснить? Что малышка сама себя изнасиловала? Освидетельствование Доктора подтвердило, что она не девственница, если, конечно, он не соврал, чего я вовсе не исключаю. На вашем чудесном острове сколько угодно сволочей. Что она врет, указывая на вас? Что ее принудили сказать это? Что ее насилует отец-дегенерат, или дядя, или двоюродный брат, такой же умственно отсталый, как и остальные? Что вы здесь ни при чем? Что она играет роль? Что ее заставили вызубрить урок? Оказывают на нее давление? Пригрозили засадить ее папашу в тюрьму, если она не свалит вину на другого? Предложили денег или еще неизвестно что? И кто мне поверит?

– Но ведь это же правда!

– А кого она здесь интересует, правда-то, господин Учитель? Все плюют на эту самую правду. Единственное, что им нужно, это ваша голова, и вы знаете, почему. То, что вас арестовали, заперли в подвале, обвинили в насилии над малолетней, это все оттого, что им нужна ваша прекрасная думающая голова, не такая, как их ничтожные черепушки без мозгов. Они нипочем не откажутся от своей победы. А теперь представьте, что их у нее отнимают. Вы пробовали когда-нибудь отбирать кость у собаки, которая грызет ее, урча от наслаждения?

Учитель, несколько секунд назад вроде бы обретший надежду, теперь только вращал безумными глазами, казалось, ему не хватает воздуха. Комиссар вновь уселся перед ним на столе и взял в руки бутылку.

– И потом, то, что именно вы окажетесь насильником, устраивает их как нельзя лучше, потому что вы не такой, как они. Вы явились сюда извне, принадлежите другому миру. Вы – чужой на их острове! Если я скажу им, что тот, кто регулярно насилует малышку, – один из них, сделанный по их образу и подобию, из того же теста, думаете, они легко смирятся с этой идеей и безропотно примут ее? Думаете, человеческому существу нравится, когда ему демонстрируют его уродство, поднося к носу зеркало? Никто не видит себя со стороны, а когда вдруг начинает видеть себя таким, каков есть, это для него бывает непереносимо. Сообщить им, что это один из них, исконный их собрат, уроженец острова, щупающий и насилующий одиннадцатилетних девчонок? Вы что же, считаете, что они умрут от восторга? Нет, вы им нужны, господин Учитель, они просто так вас не выпустят.

Паника окончательно завладела им, она нарастала с каждой секундой, руки и ноги Учителя дрожали, он безуспешно пытался глотать. Лицо его исказило судорогой, он задыхался, ловя ртом воздух. Комиссар снова протянул ему стакан с вином.

– Выпейте.

Учитель подчинился.

– Они решили принести меня в жертву. Я знаю то, что они предпочли бы не разглашать. Мной составлен отчет. Я всему был свидетелем. И провел ряд опытов. Но им важно сохранить свое спокойствие. И этот проект по строительству комплекса, вот и все. Вам я могу рассказать все. Я там был. И все понял. Они знают, что мне все известно. Что я обо всем догадался. Лодки. Незаконные перевозки людей. Мэр. Доктор. Старуха. Спадон. Америка. Все. Я подошел к ним тогда на пляже. И Кюре вместе с ними. Позже. Он пришел сюда. И еще там, в холодильной камере. Они там спрятали тела. Среди мороженой рыбы. Завернули их в голубой тент. И все они были возле жерла вулкана. Туда они сбросили утопленников. И обо всем – молчок. А потом вдруг появляетесь вы!

Комиссару с трудом удалось обуздать словесный бред Учителя.

– Вы хоть понимаете, что говорите сейчас как умалишенный? Я ни слова не понял из того, что вы хотели мне сообщить. Успокойтесь. Какой смысл в вашем возмущении, скажите? Слишком поздно. Поздно, я вам уже сказал. Помощи ждать неоткуда. Во всяком случае, от меня уж точно.

– Но ведь вы все-таки полицейский!

– И опять вы ошибаетесь.

– Да что вы такое говорите?

– Говорю, что вы ошибаетесь.

– Вы не комиссар?

– Все пожелали, чтобы я им стал. В этом есть, конечно, и моя вина: я согласился на эту роль, потому что для меня было проще под этой личиной выполнить ту задачу, ради которой я сюда приехал. Но я такой же полицейский, как вы – танцовщица кабаре. Я играю в игру. В молодости, помнится, я участвовал в университетских спектаклях, и меня находили способным. Здесь все захотели увидеть во мне полицейского. И мне не стоило их разочаровывать. Я сунул под нос Мэру удостоверение, принадлежащее одному покойнику, и он вполне этим удовлетворился. Можно подумать, ему хватило беглого взгляда! Все лгут. Жизнь – это фарс. Недавняя комедия, разыгравшаяся в этих стенах, очень меня позабавила, особенно малышка, затвердившая свою роль, вся эта гнусность, выставленная напоказ, без малейшего стыда, но, увы, я здесь вовсе не ради этого, и у меня осталось слишком мало времени. Так что придется вам выпутываться самому.

Ну не странно ли, что в тот же вечер Комиссар пришел домой к Доктору. Тот недавно вернулся и тут услышал, как в дверь постучали. Он никак не ожидал этого визита. Но, конечно, впустил полицейского, спросив, чему обязан его посещением. Почему он пришел именно к нему, а не к Мэру, который обычно был его собеседником.

– Да почему я должен объяснять причину? Я здесь, и этого довольно. Мне нужен был кто-то, кто смог бы меня выслушать. Тот, кто сможет передать другим то, что я сейчас скажу. Ваш Мэр уж слишком нервный. Его частенько заносит неизвестно куда, и он замыкается в своем придуманном мирке, да зачем я вам это говорю, вы и так все прекрасно знаете. Я получил удовольствие, немного подразнив его и напугав, но мне быстро это надоело. Я люблю играть с людьми, как кошка с мышкой, но не слишком долго. И потом, у меня были опасения, что он не сможет осознать истинного масштаба того, о чем я ему сообщу. Мы что, так и будем до скончания века стоять в прихожей? Не забывайте, сегодня выдался тяжелый день.

Доктор показал рукой на дверь кабинета, которая оставалась открытой. Комиссар вошел и сразу рухнул в кресло.

– Порой я кажусь не слишком серьезным, но дело, которое привело меня на ваш остров, крайне серьезно. Пославшие меня сюда не любят шутить. Они вообще много чего не любят помимо шуток, а любят только отлично выполненную работу. И вот так уж получилось, что кто-то здесь решил встать им поперек дороги, помешать их работе, осложнить ее, а то и попросту отобрать. Но я скоро все вам объясню. Я давно к вам присматриваюсь, и вы мне кажетесь взвешенным, спокойным человеком. И далеко не идиотом, хотя у вас руки в дерьме, как и у других. Вы, как и все они, самый заурядный мерзавец. Да я вас не сужу. Я точно такой же мерзавец. И возможно, даже похуже. Вы просто овца по сравнению со мной, но овца все же паршивая. Вам что, плохо? Почему вы все время подносите к носу платок?

Комиссар будто вовсе не замечал отвратительного запаха падали, который не только нисколько не уменьшился, но даже как бы сгустился к вечеру.

– По-моему, вы все утратили чувство реальности, что, впрочем, меня совсем не удивляет: вы, должно быть, утратили его давным-давно, ходя как лошади по кругу в вашем замкнутом мирке. Пришло время мне отсюда уехать, и вы больше никогда со мной не встретитесь. Нет ли у вас, кстати, чего-нибудь выпить, если вас не слишком это обременит? И если вы мне предложите сигару, наподобие той, что у вас во рту, я, пожалуй, не откажусь. Я всегда считал, что курение способствует рождению глубоких мыслей.

Доктор отправился за бутылкой с лимонным ликером, двумя маленькими рюмками и коробкой сигар. Он наполнил рюмки, а Комиссар приступил к изучению сигар: обнюхивал их, проверял мягкость, катая между большим и указательным пальцами. Наконец выбрал «Робусто», изящно срезал кончик, перед тем как поднести ее к пламени, и не спеша, медленно поворачивал ее, чтобы зажглась ровно. Сделав первые затяжки, он посмаковал дым и, выпустив его изо рта, созерцал парившие серые кольца. Удовлетворенный, он поднес ко рту ликер, выпил его одним махом и с гримасой отвращения поставил рюмку на стол.

– Какой кошмар! Вы сами делаете эту гадость? Должны быть законы, запрещающие изготовление такой мерзости.

Это не помешало ему снова себе налить, не спрашивая позволения.

– Догадываюсь, что вы решили разыграть эту партию в шахматы по своим правилам. И надеялись успешно ее завершить. Но возникло неожиданное осложнение, и вы запаниковали. Не знаю, кому из вас в голову пришло пожертвовать фигуру в лице бедняги Учителя, выдумав эту идиотскую историю с изнасилованием, но только вам это ничего не даст и не спасет, уж поверьте моему опыту. Вы не выиграете, а вот проиграть можете по-крупному. Ваша идея? Мэра? Хотя это уже не важно. Вы все – полное дерьмо, это говорит вам знаток.

Единственное, что я хочу вам сказать: у вас не получится дать задний ход. Не знаю, чем все это закончится, а закончится плохо, но только выпутываться из этого вам предстоит самим. Я к этому времени буду уже далеко и забуду о вас навсегда.

Вы все негодяи, как я уже говорил, однако не настолько, чтобы расплеваться со всем, как это сделаю я. Подозреваю, что в вас еще теплится это жалкое христианское нечто, будоражащее вам душу со времен Голгофы, вся эта чушь насчет греха и покаяния. Вот это вас и убьет. Вы не совсем оторвались от понятия добродетели. И у вашего гнусного тщеславия нет достаточно действенного инструмента. Если уж идешь на сделку с дьяволом, нужно любить огонь и не бояться подпалить себя на костре. Вы остановились на полдороге: ваша душа грязна, но смелости недостает. Вы самые заурядные дилетанты. И поплатитесь за это. Сдохнете от раскаяния и мук совести, я в этом уверен.