Филипп Клодель – Собачий архипелаг (страница 21)

Комиссар, прервав девочку, обратился к Учителю, прося его подтвердить сказанное ею. Тот подтвердил.

– И часто ли вам приходилось вот так расхваливать учеников перед всем классом?

Учитель сказал, что обычно он этого не делал, однако в данном случае он хотел подбодрить Милу, которая, несмотря на несомненные способности, все же жила в среде, где никто не мог ей помочь, что еще больше поднимало девочку в его глазах.

– А что вы можете сказать о ее среде? – поинтересовался Комиссар.

Взгляды присутствующих обратились к Меховому, который никак на это не отреагировал. Возможно, он даже и не понял, что речь шла о нем. Он сидел, уставившись в стол с идиотским видом. Чудовищный парик и глаза дикаря делали его похожим на экзотическое животное, только что сбежавшее из зверинца.

– Мне известно, что она живет вдвоем с отцом, который часто уходит в море, оставляя ее одну. Жизнь Милы не похожа на жизнь ее ровесников. У нее не было никакой поддержки, вот мне и хотелось быть с ней поласковее.

– Поласковее? – переспросил Комиссар, развязывая узел галстука, слишком туго затянутый и оставивший на его желтой шее красный след, словно его только что пытались задушить.

Учитель ничего не сказал. Комиссар велел ребенку продолжать.

– Иногда, когда Учитель проходил между партами, он останавливался возле меня и смотрел, что я пишу. Он наклонялся ко мне близко-близко. Часто я чувствовала его дыхание и запах одеколона. И тепло его тела. Он слишком близко ко мне подходил. Я не осмеливалась продолжать, боялась написать какую-нибудь глупость, пока он стоял рядом, боялась, что он это заметит. Но он ничего не говорил. Постояв так некоторое время, он иногда гладил меня по волосам или клал мне руку на плечо. От этого внутри у меня все замирало.

– Значит, он тебя касался?

– Да, касался.

– Что вы на это скажете, господин Учитель? Это правда?

Вся та мучительная работа, что происходила сейчас в голове Учителя, отражалась на его лице, постоянно менявшем выражение, в виде подергиваний, быстрых и беспорядочных, наподобие нервного тика. Ему уже было не тридцать лет. У него вообще больше не было возраста. Мало-помалу он примеривал облик жертвы.

– Я поступал с Милой точно так же, как и с другими учениками.

– Как и с другими?

– Да. А что, это запрещено?

– Ласкать детей?

– Вы называете это ласками, придавая этому слову порочный оттенок. Но речь идет о чисто дружеских жестах, простом желании подбодрить ребенка, показать ему свое расположение, если хотите. Мы ведь не роботы и имеем дело не с маленькими роботами.

– Скажи-ка, детка, – спросил Комиссар, – когда Учитель тебя трогал, что ты при этом чувствовала?

Ребенок ответил мгновенно, со скоростью, поразившей полицейского.

– Меня это очень смущало. Было стыдно. Очень неловко, но я не решалась об этом сказать.

– Продолжай.

– Однажды вечером он попросил меня задержаться после занятий. Все ушли, осталась только я. Накануне мы писали очень важную контрольную работу, и я не была уверена, что хорошо справилась, потому и волновалась. Учитель заговорил со мной об этой контрольной работе и о моих оценках за прошлый год. Он снова повторил, что гордится мной, что я очень хорошая ученица и смогу успешно продолжить учебу, что это мне позволит со временем найти достойную работу и покинуть остров. И он снова заговорил о прошедшей контрольной.

Девочка прервала свою речь. Она казалась растерянной и смущенной. Вдруг она повернулась к отцу, но тот продолжал сидеть с отсутствующим видом. Затем она посмотрела на Мэра, но он отвел взгляд, потом на Доктора, который так усердно обшаривал карманы, словно надеялся отыскать там что-то крайне важное. От Комиссара не укрылась возникшая заминка, и он вновь обратился к Учителю с вопросом: правда ли, что он говорил с девочкой об учебе и результатах контрольной, а также действительно ли оставил ее после уроков, в то время как остальные ученики разошлись.

– Да, это правда.

– И вам не показалось недопустимым оставаться один на один с ученицей в классе, без свидетелей?

– Мне и в голову не могло прийти, что в этом есть что-то дурное.

– Вы на редкость простодушны, господин Учитель. Словно живете в другом мире. В какой-то мере вы везунчик. Прошу тебя, Мила, продолжай, – попросил Комиссар с неожиданной теплотой в голосе, которой прежде у него никто не отмечал.

Девочка упорно молчала. Только ее глаза блестели ярче обычного. Комната вдруг словно сжалась, а воздух окончательно испарился: всем стало трудно дышать. От жары под мышками у всех образовались темные круги. Доктор не переставал отирать пот со лба. Тяжелые шторы, окончательно перекрывшие доступ воздуха в зал, казалось, угрожали, что никого отсюда не выпустят, и все здесь задохнутся. Из глаза ребенка выкатилась слезинка, потом еще одна. Мила начала тихонько всхлипывать, молча, не двигаясь, прямая и неподвижная.

– Может быть, стоит сделать перерыв? – спросил Комиссар.

Девочка отрицательно покачала головой и сквозь слезы посмотрела на Учителя, который был вне себя от изумления.

– В тот вечер Учитель сказал, что я не справилась с контрольной работой.

– Но это же неправда!

– Молчите! Не мешайте ей говорить!

– Он поставил мне плохую оценку, но сказал, что знает способ, как это исправить.

– Зачем ты лжешь, Мила? Почему рассказываешь невесть что?

Учитель встал со стула и наклонился к девочке, которую очень испугал этот жест.

– Немедленно сядьте на место! Иначе я привяжу вас к стулу! Вы этого добиваетесь? Сядьте!

Полицейскому пришлось ждать несколько секунд, прежде чем Учитель выполнил его приказ. Он рухнул на стул, точно пакет с бельем.

– Прошу тебя, продолжай!

– Учитель отвел меня в свой кабинет. Там он принялся ласкать мои волосы и гладить щеки. Он говорил, что не так уж важно иногда схватить плохую оценку, на самом деле я очень хорошая ученица, и это просто случайность. Потом он посадил меня к себе на колени.

– НО ВЕДЬ ЭТО НЕПРАВДА! ТЫ ЛЖЕШЬ!

– Мне не хотелось садиться, но он заставил. Он продолжал говорить и ласкал меня. Потом его рука оказалась у меня между ногами.

– ОНА ЛЖЕТ!

– Учитель говорил, что я красивая и должна быть умницей. Он поднял мне юбку и стал гладить мои трусики.

– ЗАМОЛЧИ! ПОЧЕМУ ТЫ ВСЕ ЭТО ГОВОРИШЬ?

– Я не смела шевельнуться. Мне казалось, что сейчас я умру. Он просунул пальцы в трусики. И стал ласкать там, где я вам уже показывала. Потом взял мою руку и засунул в свои брюки. Я почувствовала там эту самую штуку, она была очень твердой.

– КАКОЙ УЖАС! ПОЧЕМУ ТЫ ВРЕШЬ, МИЛА?

– Он заставил меня ее гладить. И говорил, что исправит мою плохую оценку на хорошую. Вечером, когда я вернулась домой, меня вырвало. У меня начался сильный жар. Мне больше не хотелось возвращаться в школу.

Мила замолчала. Учитель задыхался, обводя безумным взглядом присутствующих. Внезапно откуда-то из земных недр донесся страшный гул, стены сдвинулись, словно были сделаны из теста, и каждый ощутил под ногами упругую волну, извивавшуюся подобно гигантскому змею, который от глубины веков до сей поры все пытается выбиться из-под трезубца, пригвоздившего его к земле. Послышались треск, грохот, скрип двигающейся мебели и царапающие звуки. Большой стол застонал, будто собирался пуститься наутек. Это взревел Бро, которого, должно быть, возмутила гнусность того, о чем рассказал ребенок. Но по-настоящему испугался только Комиссар, не привыкший к подобным явлениям.

– Ничего особенного. Вулкан подал голос, – сказал Мэр, который вовсе не был недоволен этим небольшим развлечением.

В зале вновь воцарилось спокойствие. Стены обрели былую незыблемость, а большой стол – немую неподвижность. Пытку Учителя можно было продолжить.

– Ну и какую отметку ты получила за ту контрольную? – спросил Комиссар.

– Отличную, – ответила девочка, вытирая ладошкой крупные слезинки, продолжавшие сбегать по ее щекам.

В вязкой тишине минут, которые за этим последовали, стали возникать образы. Во-первых, сцена, о которой только что рассказала Мила, а во-вторых, та, о которой она не рассказывала, поскольку ее об этом не попросили. Последнее слово, произнесенное девочкой, содержало в себе целый мир, замешенный на ужасе и низости. В этом слове, словно в сосуде, вместились все те позорные, презренные действия, которые воображение каждого отныне видело четко, как на экране, с обескураживающей точностью. Никому не понадобилось ничего прибавлять к этому слову.

Учитель больше не сдерживал слез. Он плакал, вжавшись в стул, и, пока продолжалась очная ставка, молчал. Даже когда Комиссар предоставил ему слово и попросил подтвердить или опровергнуть то, что Мила поведала об их частых встречах, о том, как он ее насиловал, в каком помещении, при каких обстоятельствах и каким именно образом, он больше ни разу не нарушил тишину. Учитель продолжал плакать, не сводя глаз с девочки, которую, кажется, это нисколько не смущало и которая, спокойно выдерживая его заплаканный взгляд, продолжала раскручивать свой безжалостный рассказ, тоже плача при этом, хотя обильные слезы никак не влияли на удивительную ясность и твердость ее голоса.

– Она будто находилась в трансе, – рассказывал позже Доктор Старухе, которая зашла к нему и попросила объяснить ей произошедшее. По словам Доктора, девочка походила на одержимую, вместо которой говорило что-то или кто-то, находившееся у нее внутри. – К несчастью, я материалист до мозга костей и не верю ни в одну из форм трансцендентного, но, ей-богу, это впечатляло. Чувствовалось, что фразы, которые она произносила, давались ей с огромным трудом, истощали ее полностью, казалось, она вот-вот упадет в обморок.