Филипп Клодель – Собачий архипелаг (страница 19)
Комиссар решил не допрашивать свою жертву в первый же день. Он прекрасно понимал, как способствует подъему добродетели в человеке, вырванном из привычных условий жизни и брошенном в застенок, ночь, проведенная в одиночестве и молчании. Он закрыл дверь в подвал на два оборота ключа и положил его в карман. Тогда Комиссар и обнаружил прихваченную с собой бутылку виски, из которой сделал большой глоток. Протянув бутылку Мэру, он получил отказ, и оба поднялись в кабинет народного избранника.
– Я должен извиниться и поблагодарить вас, господин Мэр, – проговорил Комиссар, чья лысина блестела еще больше, чем утром. – Приехав сюда, я и мечтать не смел, что мне перепадет такая добыча. Признайтесь, я пришелся как нельзя кстати!
– На что вы намекаете? – с вызовом спросил Мэр.
– Стоило мне приехать, как обнаружилось преступление.
– И вас это удивляет?
– Пожалуй, нет. Я всегда придерживался мнения, что закон создает преступление, а не наоборот. В чем-то это напоминает взаимосвязь курицы и яйца, но намного сложнее. Вы следите за моей мыслью?
– Надеюсь.
– Если бы я не приехал на остров, ребенок, возможно, продолжал бы терпеть надругательства молча, никому не жалуясь.
– Но ведь вы явились сюда по другому поводу. Я имею в виду фотографии, которые вы мне показали.
– Ах, забудем пока об этом. История с преподавателем куда интереснее.
Прикончив бутылку, Комиссар запустил ее в мусорную корзину. Не долетев, она разбилась вдребезги о каменный пол.
– Не попал! Нельзя же все время выигрывать! До завтра, господин Мэр. Спокойной вам ночи.
Он вышел из кабинета, даже не потрудившись подобрать за собой осколки и выбросить их в корзину.
Выводы, сделанные Доктором во время обследования ребенка и о которых он немедленно сообщил Мэру и Комиссару, были неоспоримы. Девочка не была невинной. По ее состоянию можно было предположить, что Мила давно потеряла девственность и часто подвергалась сексуальному насилию. Обследование она перенесла со спокойствием, которое не могло не удивить Доктора, о чем он также не преминул доложить. Она неизменно смотрела в потолок, а когда он сказал, что закончил, преспокойно вынула ноги из держателей, надела трусики и опустила юбку. И смирно сидела на краешке смотрового стола, пока Доктор мыл руки.
– Так значит, это Учитель с тобой сделал? – спросил он, повернувшись к ней спиной.
– Да, Доктор.
– Ты готова поклясться?
– Да, Доктор.
– И когда это началось?
– Год назад.
– Почему ты никому не рассказала?
– Он мне угрожал.
– Чем именно?
– Что будет ставить плохие оценки.
– А у тебя раньше не было плохих оценок?
– Никогда. Только очень хорошие.
Комиссар попросил Доктора составить подробный отчет о результатах освидетельствования и выводах, к которым тот пришел. Это отняло у врача больше времени, чем он думал, и не потому, что возникли какие-то сомнения в ходе обследования: девочка потеряла невинность, и случилось это не вчера. В этом он был уверен. Разрывов или царапин во влагалище не обнаружилось. Напротив, его эластичность свидетельствовала скорее о том, что девочка регулярно занималась сексом. И в этом Доктор не сомневался. Смущало другое. Ребенок излагал факты с полным спокойствием и вовсе не казался травмированным ни даже просто взволнованным. Приди она к нему обработать перекисью разбитую коленку, она и то испытала бы большее потрясение. Как такое было возможно, чтобы ребенок подвергался многократному насилию и ничуть не был этим встревожен? И тогда Доктор решил, что безмятежность и спокойствие девочки – фасад, за которым скрывается зловещий хаос, ожидающий своего часа, чтобы обратить все в руины.
А как, интересно, Учитель провел первую ночь в темноте подвала? Какие мысли его посещали? Какие чувства бушевали? Недоумение? Гнев? Отвращение? Бешенство? Страх? Отчаяние?
Утром Мэр, у которого имелся дубликат ключа от двери подвала, принес задержанному чашку кофе и булочку. Учитель сидел на матрасе, не сводя глаз с противоположной стены. Мэр поставил «завтрак» у его ног. Учитель обернулся.
– Вы отлично знаете, что я не виновен.
– Мне известно только то, что сказала малышка.
– Она лжет!
– Это вы так говорите.
– Мерзавцы! Вы заставили ее солгать!
– Да, сейчас вашему положению не позавидуешь.
– Долго это не продлится, вот увидите! Это просто невозможно!
– Что ж, раз вы так уверены…
– Хватит одной очной ставки, чтобы она сказала правду. Мила – хорошая девочка, примерная ученица.
– Посмотрим.
– Дело сфабриковано! Ничто не помешает мне передать письмо Комиссару. Вы – обыкновенная мразь!
Мэр вышел из подвала, закрыв дверь на два оборота ключа. Ему послышались какие-то причитания, доносившиеся из котельной, а возможно, это были и рыдания.
Если кто-то хочет убить собаку, он говорит, что она взбесилась. Древние рецепты отлично себя зарекомендовали и работают во все времена.
Достаточно приспособить их к современным вкусам. Виновен Учитель или нет, по сути, было не так уж важно. Главное заключалось в том, что его обвинили. Независимо от исхода дела отныне на Учителе было пятно, и уже ничто не могло его смыть.
Если бы обвинение осталось в тайне, оно не произвело бы должного эффекта. Но когда в понедельник утром, отправившись на занятия, дети вернулись спустя несколько минут, сказав, что школа закрыта, а Учитель отсутствует, взрослых это насторожило. Некоторые матери ринулись в школу и принялись стучать в дверь. Никто не ответил. А очень скоро распространилась новость, неизвестно откуда и по чьей милости, что Учитель надругался над дочкой Мехового.
Все побежали домой к Меховому. По пути людей собралось еще больше, испуганные дети жались к юбкам разъяренных матерей. Тогда из дома вышла Мила, и, говорили некоторые, совсем как маленькая монашка или святая, пряменькая, спокойная, немного отстраненная, она с чувством собственного достоинства приятным голосом, лишенным гнева, подтвердила эти слухи. Дескать, да, Учитель сделал с ней «это самое» своей «штукой». Девочка ничего к этим словам не прибавила и вернулась в дом. Все были повергнуты в шок. Затем раздались крики. Толпа становилась все больше, теперь она состояла уже не только из матерей, к ней присоединились и привлеченные шумом мужчины, которым жены рассказали о случившемся.
Все это огромное скопление взбешенных людей двинулось к жилищу Учителя. Раздавались злобные выкрики и оскорбления. Люди требовали, чтобы он вышел, так как еще никто не знал, что тот уже сидел в подвале мэрии. В окна полетели камни, послышался звон разбитого стекла. Дверь пинали, вонзали в нее острия ножей. На стенах дома писали безобразные ругательства. Понемногу толпа начала выдыхаться. Поскольку из окон никто не показывался, все решили, что дом пуст.
Забрав детей, женщины вскоре ушли, а мужчины побежали предупредить других, тех, кто еще не знал. Меньше чем через час уже весь остров смаковал новость, точно редкий хмельной напиток. В опьянении никто не обратил внимания на отвратительный запах, который стал еще сильнее. Вонь эта, подобно невидимым летучим потокам лавы, стекала по склонам Бро, вторгалась в каждый переулок, отыскивала любое отверстие в крышах и стенах, чтобы проникнуть в жилища и заполонить их, комнату за комнатой, с развязностью надоевшего сотрапезника, который, не считаясь с усталостью хозяев, вознамерился на славу попировать в чужом доме.
Возвращаясь с пляжа после ежедневной прогулки, Старуха проходила мимо учительского дома вскоре после того, как оттуда удалилась орда матерей. Встретившийся ей Америка передал новость о малышке Мехового. Она прочла оскорбления на стенах, погрузив палец в еще свежую, оставлявшую потеки краску, и отбросила носком ботинка несколько осколков стекла. В холодных глазах Старухи блеснула недобрая улыбка, и она смачно сплюнула.
В этом конце сентября небо – не синее, не серое, но словно покрытое сажистой глазурью – превращало солнце в бесформенную массу, распластывая его как тесто и размывая контуры. Морские птицы: чайки, крачки, орланы, альбатросы, кулики-сороки – летали очень странно, делая концентрические круги не над волнами или близ берега, по своему обыкновению, и не возле стоявших на приколе судов, привлеченные запахом рыбы, который никогда до конца не выветривается из сетей, но опоясывая в стремительном танце склоны Бро. Они носились в бешеном хороводе, оглашая окрестности диким гомоном и выписывая кольца, состоящие из крыльев, перьев, клювов и пронзительных криков, словно воскрешая мертвый вулкан этой иллюзорной круговертью жизни.
И потом, это зловоние, в котором уже не было прежних притягательных ноток, не оставляло сомнений в своем происхождении: островом полностью завладел запах падали. Запах, который ни с чем не спутаешь. Такой исходит порой от лесных зарослей, куда пришел издыхать смертельно раненный зверь. Труп его разлагается в течение нескольких дней, теряет первоначальную форму, собирает вокруг себя зеленоватых мух, червей и опарышей, раздувается от газов, вспухает до огромных размеров, потом опадает и лопается, источая стекающую ручьями черную гниль.
В головы поневоле закрадывалась мысль о трех трупах, сброшенных в нутро Бро. Невозможно было представить, что три тела, оказавшиеся на глубине десятков, если не сотен метров от поверхности земли, могли напитать весь остров своими миазмами, однако зловонный дух властно напоминал об их близком присутствии, словно говоря о гневе и негодовании мертвецов. Это осквернение воздуха было первым актом мести, преддверием новых неотвратимых несчастий: мертвые заставят живых заплатить за их безразличие. Они обошлись с останками своих собратьев, как с трупами животных, предпочли слову молчание и будут за это наказаны.