Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 52)
Из всего этого с очевидностью следует, что делать какие-либо заключения весьма рискованно. Можно говорить разве что об информированной догадке. Так, можно спокойно предполагать, что цифра 45 %, соответствующая смертности среди служителей церкви, будет верхней границей любого возможного диапазона. Следуя Расселу, представляется невероятным, чтобы эта цифра была меньше 23 %, являющих скорректированным итогом, полученным на основании посмертных инквизиций. Средняя точка между этими двумя полюсами соответствует предположению о смерти трети населения. Эта цифра достаточно хорошо согласуется с данными церковных регистров. Она заметно ниже, чем полученная из платежей по обязательствам круговой поруки или чем для большинства поместий, где оказалась доступна точная статистика, но последняя не корректировалась с учетом естественной смертности. В любом случае вполне разумно ожидать, что особенно плохие новости записывались с большим энтузиазмом, чем скучные данные о более удачливых поместьях.
Таким образом, в качестве грубого приближения утверждение, что Черная смерть унесла треть населения, не приведет к большим заблуждениям. Эта цифра с легкостью могла быть и 40 %, и 30 %, предположительно могла быть и 45 % или 23 %. Но это определенно крайние значения. Следовательно, общее число умерших от чумы в Англии составляло примерно 1 400 000 человек. Никакую другую цифру от 1 000 000 до 1 800 000 нельзя исключать, но чем ближе реальная цифра к средней между ними, тем лучше она согласуется с существующими свидетельствами.
Наконец, остается вопрос, насколько это процентное соотношение подходит для континентальной Европы. Вероятно, самое полезное наблюдение, которое можно сделать на этот счет, состоит в очевидном соображении: а почему бы ему не подходить. Региональные расхождения, так явно продемонстрированные в Англии, конечно, должны быть на континенте во много раз больше из-за больших различий в климате и ландшафте и расовых особенностей. Существуют определенные области, например Тоскана, где совместными усилиями хронистов того времени и более поздних ученых почти точно определено, что уровень смертности был выше, чем в Англии. Существуют другие районы, например Богемия, где заболеваемость чумой была заведомо ниже. Но на большей части континента даже неточные средневековые записи, которые существуют в Англии, просто отсутствуют или вообще не изучены, а значит, нет и материала для сравнений. Тем не менее можно сказать, что имеются некоторые основания для определения различий между Англией и остальной Европой.
Расчеты, подобные тем, которые были сделаны для отдельных стран, не противоречат этим несколько негативным предположениям. В своем обстоятельном исследовании последствий Черной смерти для Франции Ренуар пришел к выводу, что единственная оценка, которую он может высказать с уверенностью, заключается в том, что общий уровень смертности варьировался от 1/8 до 2/3 населения в зависимости от региона. Дорен оценивает уровень смертности среди жителей больших городов Италии от 40 до 60 %, однако в сельской местности смертность была значительно ниже. Ни одну из этих оценок нельзя перенести на уровень смертности в стране в целом, поскольку эти ведущие авторитеты не раскрывают методы своих расчетов. Насколько можно понять, в любом случае они склоняются к цифре более одной трети. Действительно, трудно было бы согласиться с какой-то существенно меньшей оценкой. Однако подобные догадки бесполезны. То, что за время эпидемии Черной смерти в Европе умер каждый третий, никогда нельзя будет доказать, но точно так же ясно, что эта оценка не слишком далека от истины. Больше этого сказать невозможно.
Глава 15
Социальные и экономические последствия
Исчезновение трети населения страны за какие-то два с половиной года не может пройти без существенных нарушений в ее экономике и социальной структуре. Историки не могли не ожидать, что в годы, непосредственно следовавшие за эпидемией Черной смерти, они обнаружат заметные изменения в жизни английского общества. А некоторые следы нанесенных ею бедствий будут заметны еще как минимум несколько десятилетий или даже столетий. Но то, какие именно были эти изменения и насколько велико их влияние, явилось предметом долгих и яростных споров.
Крупные историки XVIII и XIX веков уделяли мало внимания Черной смерти как движущей силе английской истории. Юм[115] в своих восьми томах, охватывающих период от римских завоеваний до великой революции 1688 года, посвятил чуме один параграф из 16 строк. Генри[116] в своих 12 томах смог уделить ей только 14 строк. Грин[117], по крайней мере, уделил ей полторы страницы и согласился, что она имела некоторые социальные последствия, но даже его трактовка была несколько отрывочной, и он, словно пытаясь утаить, упрятал посвященный ей пассаж в главу под названием «Крестьянское восстание». С учетом таких упущений было естественно, что более поздние историки с радостью заново открыли Черную смерть и сделали это даже с некоторым избытком. «Год, когда был зачат современный человек, это 1348-й – год Черной смерти», – писал Фридель[118]. Это был такой же значимый феномен, как промышленная революция, заявлял Дж. М. Тревелиан[119], хотя последняя оказалась не столь впечатляющей по своему влиянию, поскольку, в отличие от чумы, она не была «случайным препятствием, упавшим поперек реки жизни и на время отклонившим ее течение».
Классическое представление о роли Черной смерти в истории Англии как социальной силе первейшей важности исходит от выдающегося медиевиста Торолда Роджерса. Многие из его выводов оспариваются, и оспариваются правомерно, но за счет широты знаний, оригинальности ума и умения находить удачные формулировки он стоит гораздо выше тех, кто его поправлял. «Последствием чумы, – писал он, – стала революция в землепользовании». В сильно упрощенном виде его концепция заключалась в том, что ко времени начала эпидемии Черной смерти замена трудовых повинностей, которые вилланы должны были исполнять для лорда, на арендную плату и работу за деньги уже получила широкое распространение. Резкое исчезновение такого большого количества рабочей силы означало, что те, кто уже работал за деньги, мог требовать повышения, тогда как те, кто еще не получил такого статуса, с нетерпением жаждали замены своих повинностей на привилегии свободных людей. Если лендлорд отказывал, то для виллана складывалась на редкость благоприятная ситуация, чтобы сбежать и поискать себе более сговорчивого хозяина.
Таким образом, позиция лендлорда была слабой. Обнаружив, что он вынужден платить работникам более высокую плату, а за свою продукцию получать более низкие цены, поскольку спрос упал, он все чаще склонялся к тому, чтобы поделить свои земли на участки и сдать их за наличные деньги свободным арендаторам или своим же вилланам. Однако без боя он не сдавался, и на помощь к нему пришел парламент, приняв закон, ограничивающий рост зарплат и свободное передвижение рабочей силы. Лендлорды стремились перевести часы назад и не только сохранить те немногие феодальные повинности, которые еще существовали, но и добиться восстановления других, от которых отказались до прихода Черной смерти, когда рабочая сила имелась в изобилии и стоила дешево. Результатом стало возмущение со стороны серфов, которое бурлило в течение 30 лет и в конце концов прорвалось в 1381 году в виде крестьянского восстания Уота Тайлера.
Такая последовательность событий выглядит правдоподобно и убедительно. На основании информации, доступной Торолду Роджерсу, действительно легко согласиться, что невозможно построить более подходящий образец развития событий, служащих мостом между Черной смертью и восстанием крестьян. Однако, как оказалось, его информация была далеко не полной. Последующие исследования неопровержимо доказали, что ход событий не укладывался в эту красивую схему. Но когда речь заходит, что на самом деле происходило, впечатляющее единодушие историков оказывается вовсе не таким очевидным. И внутри каркаса этой проблемы важность Черной смерти как фактора дезинтеграции системы определена далеко не окончательно.
Прежде чем обозначить контраргументы критиков Торолда Роджерса, было бы полезно повторить три общих соображения, иллюстрации которых уже неоднократно приводились, но которые нужно постоянно иметь в виду, если смотреть на последствия Черной смерти в правильной перспективе. Первое из них – это тот факт, что ущерб, причиненный бубонной чумой XIV века, имел накопительный эффект. Эпидемия 1348 года определенно была самой разрушительной и, будучи первой, запомнилась лучше всего, но затем, в 1361, 1368–1369, 1371, 1375, 1390 и 1405 годах, имели место и другие вспышки чумы.
В целом эти вспышки становились все менее сильными, но вторая эпидемия 1361 года, согласно любым стандартам, не считая разве что Черной смерти, стала по своим масштабам настоящей катастрофой. По мере того как каждое новое поколение получало удар, не успев по-настоящему восполнить прошлые потери, прогрессирующая депопуляция Англии, ставшая результатом этой череды эпидемий, усугубляла экономическую и психологическую депрессию, не менее опасную, чем разрушительные последствия самой Черной смерти. Один из авторитетных авторов даже заявил, что «самым важным последствием Черной смерти был тот факт, что это заболевание прочно поселилось в Англии».