Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 39)
Нортхемптоншир, по-видимому, оказался среди тех английских графств, которые чума затронула в меньшей степени. Смертность среди приходских священников архидиаконства была чуть ниже 37 % – цифра, практически постоянная во всех епархиях. Только в Питерборо, еще одной из тех низинных областей, с которыми Черная смерть обошлась на удивление гуманно, этот уровень был заметно ниже среднего и составлял всего 27 %.
В Стэмфорде ситуация складывалась катастрофически. За шесть месяцев, с июля по ноябрь 1349 года, он потерял шесть епископов и больше никогда не смог вернуть себе те стимулы, которые позволили ему добиться статуса важного города. После эпидемии Черной смерти его население оставалось более-менее стабильным или даже продолжало уменьшаться. Многочисленные упоминания «пустых мест» в документах следовавших за ней лет предполагают, что прошло много времени, прежде чем ущерб, причиненный чумой, удалось восстановить.
Каноник аббатства Лестер Генри Найтон, который писал спустя некоторое время после Черной смерти, но видел катастрофу своими глазами, оставил свидетельство ущерба, причиненного чумой сельской Англии. Он писал: «В это время года по всей стране умерло огромное количество овец, так много, что только на одном поле пали более 5000 овец. Под действием чумы их трупы так разложились, что к ним не прикасались ни зверь, ни птица. С тех пор цены всех товаров сильно упали, потому что из-за страха смерти люди, видимо, потеряли интерес к богатству и мирским благам. В то время человек мог за полмарки купить лошадь, которая раньше стоила 40 шиллингов. Большой жирный бык стоил 4 шиллинга, корова – 1 шиллинг, вол – 6 пенсов, жирный валух – 4 пенса, овца – 3 пенса, ягненок – 2 пенса, большая свинья – 5 пенсов. Овцы и коровы бродили по полям без присмотра прямо среди колосящихся хлебов. Из-за нехватки людей, чтобы присматривать за ними, они умирали в неизвестных количествах прямо в живых изгородях и канавах по всей стране. Слуг и работников осталось так мало, что никто не знал, куда обратиться за помощью».
В памяти живущих никакой такой повсеместной ужасающей смертности не сохранилось, хотя Беда[104] в своем «De gestis Anglorum»[105] пишет, что во времена короля бриттов Вортигерна в живых осталось так мало людей, что некому было относить мертвых к их могилам.
«На следующую осень невозможно было собрать урожай, если не платить [работникам] по 8 пенсов в день плюс еда. Из-за этого много зерна осталось и сгнило на полях. Однако в год чумы этого зерна было так много, что никого не волновало, пропадет оно или нет».
В целом сельская местность быстро вернулась к тому, что можно считать почти нормой. Конечно, некоторые более бедные деревни не так хорошо справлялись с разорением, причиненным чумой, и с соблазнами, предлагаемыми другими, более богатыми соседями. В Уивилле, расположенном между Мелтон-Моубрей и Грэнтэм, посмертная инквизиция обнаружила «три запашки, которые мало стоят, потому что земля бедная, каменистая и после чумы из-за отсутствия арендаторов стоит необработанная». Эта деревня так никогда и не восстановилась до конца. Но, как бы там ни было, в срединных землях такие случаи были редки, и даже Найтон, известный своей мрачностью, не смог найти много такого, что неприятно поразило бы его во внешнем аспекте Лестершира с 1354 по 1355 год.
Каноник из Лестера писал: «Пугающая смертность, следуя за ходом солнца, прокатилась по всем частям королевства. В Лестере в маленьком приходе церкви Святого Леонарда умерли больше 380 человек; в приходе церкви Святого Креста умерло больше 400 прихожан; в приходе церкви Святой Маргарет – более 700. И так в каждом приходе».
Как обычно, невозможно согласовать такие цифры с тем немногим, что известно об общей численности населения.
Нет сомнения, что умерло много людей. Но самое близкое к тому, что можно назвать твердо обоснованной оценкой, предполагает, что до эпидемии Черной смерти город мог вместить не больше 3500 жителей. Трудно поверить, что цифры Найтона являются чем-то большим, чем красочным отражением арифметической бессмыслицы.
Странная особенность состоит в удивительно маленьком снижении числа налогоплательщиков в Лестере и суммы налога, уплаченного ими с 1336 по 1354 год. На первый взгляд это трудно примирить со списком умерших, который не мог быть меньше чем четверть и, вполне вероятно, составлял треть от общей численности. В связи с этим можно сделать несколько выводов. Первый и самый очевидный заключается в том, что это еще одно доказательство ошибочности оценок Найтона. Второй несколько более ценный, хотя и является всего лишь подтверждением уже отмеченного повсеместно факта, что основное бремя чумы несли бедные. Налогоплательщики, естественно, были наиболее богатой частью сообщества, и нет ничего удивительного, что среди них оказалось значительно больше выживших, чем среди их менее удачливых сограждан.
Но одного этого не достаточно, чтобы обеспечить такое невероятно быстрое восстановление. Самый интересный вывод, который можно сделать, заключается в том, что такие бумтауны, как Лестер, являвшийся центром процветающей сельскохозяйственной области и обладавший быстро растущей торговлей и промышленностью, могли стремительно восстановить свою силу, привлекая к себе не только крестьян, но и свободных людей с определенным достатком и положением. Подобный вывод уже был сделан в отношении некоторых других городов, но только в Лестере местные историки проанализировали списки новых обитателей, чтобы как можно точнее установить, откуда они приехали.
Налоговые списки Лестера в годы, следовавшие непосредственно за эпидемией Черной смерти, демонстрируют исчезновение на удивление большого числа имен давно живущих в городе людей, и еще более удивительный всплеск появления новых имен. Из 247 вновь прибывших, которые к 1354 году были достаточно состоятельными, чтобы платить налоги, 65 приехали из деревень Ратланда и Лестершира, а другие – либо не известно откуда, либо издалека. Иммигранты прибывали из Нортамберленда, Лондона, Дублина и даже из Лилля. Последние, вероятно, занимались торговлей тканями. Приведенные выше цифры подчеркивают, что в средневековой Англии наблюдалась поразительно высокая мобильность населения и что в основном большие города восстанавливались и росли за счет прилегающей сельской местности. Маловероятно, чтобы такая обедневшая деревня, как Уивилл, пополнила Лестер настолько богатыми людьми, что в течение нескольких лет по приезде они смогли платить налоги. Но было бы совсем неудивительно, если бы кто-то из немногих выживших вилланов решил, что с него хватит беспросветной бедности, и отправился попытать счастья в большом городе.
В Дербишире в епархии Личфилд в 108 приходах умерли 77 приходских священников. Местный историк писал, что семья Уейкбридж жила на широкую ногу «в таком же здоровом и малолюдном месте, как и любая другая из тех, кого можно встретить на красивых склонах холмов Дербишира». Но их богатство и уединенность ничем не помогли им. За три месяца Вильям де Уейкбридж потерял своего отца, жену, трех братьев, двух сестер и свояченицу. «Этот великий мор, – писал доктор Кокс[106], – сильно ослабил сдерживающие струны совести многих выживших, и результатом стала прискорбная вспышка распутства». По крайней мере, этой вторичной инфекции сэр Вильям де Уейкбридж не был подвержен. Он ушел в отставку и передал значительную часть своего с трудом нажитого наследства церкви.
Ноттингемшир замечателен в основном большой неравномерностью заболеваемости чумой на его территории. Смертность среди приходских священников в архидиаконстве в целом составила 36,5 %, что существенно ниже средней по стране. Однако за этой цифрой скрываются чудовищные 48 % умерших в Ньюарке и Ретфорде, включая Шервудский лес и равнины в долине Трента, где смертность едва доходила до 32 %. В целом это графство еще ярче демонстрирует удивительный феномен, о котором уже упоминалось при рассмотрении других частей Англии: в графствах, расположенных выше и имевших предположительно более здоровые условия, уровень смертности оказался гораздо выше, чем в низинных и болотистых местах.
Цифры для священнослужителей в Ноттингемшире хорошо иллюстрируют опасность категорических заявлений в отношении того, что на самом деле является лишь допущением. На имевшиеся в графстве 126 приходов пришлось сделать 65 новых назначений. Сидом полагает, что все они были вызваны смертью предыдущих священников, и Гаске соглашается с этим предположением, делая вывод: «Обнаружилось, что количество смертей среди приходских священников, как и в других случаях, составляло половину от общего числа». И только исследования, проведенные Гамильтоном Томпсоном, цифры которых приводились выше, показали, что в случае Ноттингемшира в почти 28 % случаев место приходского священника оказывалось вакантным по другим причинам, в связи с чем стало ясно, насколько преувеличенными были более ранние цифры.
Соседний Линкольншир пострадал сильнее, чем любое другое графство. Он был поделен на два архидиаконства: Стоу на северо-западе и Линкольн, куда входила вся остальная территория графства. В Стоу умерли 57 % приходских священников, а в Линкольне – 45 %, включая 57 % в Стэмфорде, 60 % в самом городе Линкольн и 56 % в покрытом пустошью деканате Гартри. Логичным объяснением таких высоких показателей в Линкольншире могла стать длинная, как и в южных графствах, береговая линия графства, открытая для нападения корабельных крыс. Но здесь логика снова дает сбой. Одним из двух наименее пострадавших деканатов в графстве был Гримсби с долей смертей всего 35 %, хотя, являясь оживленным процветающим портом, он должен был бы находиться в другом конце шкалы.