Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 35)

Весна – хотя любое обобщение в отношении чумы имеет множество исключений – обычно была менее опасным сезоном с точки зрения вспышки бубонной чумы. Из рассказов о последующих эпидемиях в Лондоне и из свидетельств тех, кто выжил во время эпидемии самой Черной смерти, представляется вероятным, что с января по март доминировал штамм легочной чумы, а бубонная чума вступила в свои права с приходом теплой погоды в конце весны и в начале лета. Как всегда в большом сообществе, болезнь пожирала людей постепенно и длилась дольше, чем в маленьком городе или в деревне. Смерть продолжала быть обычным делом и в 1350 году, и хотя самый разгар эпидемии длился всего три-четыре месяца, прошло почти два года между приходом чумы и последними случаями смерти от нее.

В январе 1349 года незадолго до того, как должен был собраться парламент, король отложил сессию на том основании, что «эпидемия смертельной чумы, внезапно вспыхнувшая в оговоренном месте и его окрестностях, с каждым днем усиливается настолько, что возникают большие опасения насчет безопасности тех, кто приедет сюда в это время». Беспокойство короля о своих законодателях было реальным и в данных обстоятельствах совершенно оправданным, но представляется несколько преждевременным. Возможно, это был не более чем предлог. В январе 1348 года парламент оказался непокорным и когда он в конце концов, нехотя, но согласился дать субсидию на три года, то ясно дал понять, что считает налоговое бремя неоправданно тяжелым. Имея субсидию у себя в кармане, король ухватился за этот предлог, чтобы избавиться от ворчания законодателей. Эпидемия пришла как раз вовремя, чтобы обеспечить ему такую возможность.

Существовавшие кладбища вскоре оказались слишком маленькими, не соответствовавшими возросшим потребностям, поэтому в Смитфилде открыли новое кладбище, в спешке освященное епископом Лондонским Ральфом Страт-фордом. Однако второе новое кладбище, основанное выдающимся воином и придворным сэром Уолтером Мэнни, привело историков в сильное замешательство. В начале 1349 года сэр Уолтер сначала арендовал за 12 марок в год, а затем выкупил 13 акров пустующей земли к северо-западу от городских стен в месте под названием Спиттл-Крофт. Там он построил часовню, посвященную Благовещению, и открыл участок для жертв чумы, переполнявших городские кладбища. В конце концов часть этой земли занял выстроенный там Чартерхаус[94]. Путаница возникла по поводу количества умерших, похороненных на новом кладбище. Роберт из Эйвсбери говорит, что со 2 февраля по 2 апреля там ежедневно хоронили по 200 человек. Если под этим понимать, что в таком количестве похороны происходили в течение самых страшных месяцев эпидемии, и предположить, что в меньшем количестве они продолжались следующие несколько месяцев, то получается, на этом кладбище нашли свое последнее пристанище как минимум 17 000 жертв. Цифра огромная, но кажется пустяковой по сравнению с той, которую называл лондонский историк Стоу[95], утверждавший, что на церковном кладбище видел надпись, гласившую: «Великий мор царил в тот 1349 год от Рождества Господа нашего, когда освятили этот церковный двор, и в границах данного монастыря было погребено более 50 000 тел, помимо многих других с тех пор до настоящего времени, да помилует Господь их души. Аминь».

Он заявлял, что эта цифра была подтверждена его исследованием документов короля Эдуарда III.

Кемден[96] заявил, что видел ту же самую надпись, но в его памяти эта цифра, будучи почти такой же поразительной, составляет 40 000. Нет никаких доказательств, что эти новые кладбища должны были заменить, а не просто дополнить существовавшие церковные кладбища, и, возможно, пару вновь открытых. Таким образом, кладбище Мэнни не могло принять более половины жертв чумы и, вероятно, приняло намного меньше. Если цифра Стоу верна, это означает, что во время эпидемии Черной смерти в Лондоне умерло как минимум 100 000 человек. Даже если согласиться с оценкой Роберта из Эйвсбери, общее число умерших едва ли будет меньше 40 000. Цифры свыше 50 000 тоже часто обсуждались. Однако все эти общие цифры кажутся необоснованно большими, если рассматривать их в сравнении с численностью населения в 60 000 или 70 000. Церковные регистры, которые могли бы дать более точную оценку, не сохранились. Но существующая отрывочная информация, например, то, что три из семи бенефиций, выделенных Вестминстерскому аббатству, оказались вакантны весной и летом 1349 года, как и оба из дарованных аббатству Сент-Олбанс, предполагает, что количество смертей в Лондоне было более-менее таким же, как в других городах. Определенно нет причин думать, что он пострадал меньше. Общее число в диапазоне от 20 000 до 30 000 умерших – вероятно, ближе к верхней границе – было бы достаточно точной оценкой, если не будет обнаружен какой-то новый источник статистических данных.

Несмотря на то что, как и везде, бедные страдали больше, было достаточно много смертей и среди богатых и влиятельных, демонстрировавших, что от чумы не защищен никто. Джон Стратфорд, архиепископ Кентерберийский, умер в своем поместье в Мейфилде в августе 1348 года. Весьма вероятно, он не был жертвой чумы, но таких сомнений нет относительно его преемника, канцлера Джона Оффорда, который умер в мае 1349-го в Вестминстере, не успев пройти обряд интронизации. Затем Климент VI назначил крупного ученого Томаса Бредвардина, но тот, в свою очередь, умер в лондонском дворце епископа Рочестера 26 августа 1349 года. Бывший канцлер Роберт Буршье умер от чумы в Лондоне, а один из его преемников, Роберт Сэдингтон, умер в 1350 году по неизвестной причине. Королевская семья, по-видимому, избежала проблем, единственной утратой стала дочь короля Джоан, которая умерла в Бордо на пути в Португалию. Однако королевский хирург Роджер де Хейтон умер 13 мая 1349 года. Тяжелые утраты понесли видные деятели Сити. Все восемь смотрителей «Компании ножовщиков» умерли до конца 1349 года. Точно так же шесть смотрителей «Компании шляпников» скончались до 7 июля 1350 года, а четверо смотрителей «Компании ювелиров» – в 1349-м.

Великое Вестминстерское аббатство не стало исключением. Его воинственный аббат Симон де Бирчестон, которого за двадцать лет до этого обвиняли в нападении на королевского каменщика, нашел убежище в своем сельском доме в Хемпстеде, но, несмотря на все предосторожности, стал одной из первых жертв. За ним в могилу последовали 27 монахов. Большая черная плита в южной галерее аббатства, вероятно, установлена в память их смерти, и, возможно даже, под ней покоятся их останки. К маю Симон Лэнгем, назначенный приором всего за месяц до этого, остался единственным монахом, способным управлять монастырем.

Многочисленные смерти в сельской местности и естественное нежелание перевозчиков рисковать поездкой в лондонский ад означали, что регулярные поставки еды часто срывались. Черная смерть не допустила голода за счет стремительного и существенного снижения спроса, но у обитателей Лондона часто возникали трудности с тем, куда пойти за очередным куском хлеба. Многие лондонцы в поисках еды отправлялись в соседние деревни и таким образом распространяли чуму среди тех, кто в надежде избежать ее жертвовал прибыльным городским рынком.

Лондон выжил. Впрочем, он, вероятно, восстановился за то же время, что и любой другой город Англии. В 1377 году население самого города составляло всего около 35 000 человек, но это было после новых наплывов чумы, к тому же эта цифра не учитывает роста населения ближайших окрестностей. А в Лондоне продолжала вестись вся канцелярская и казначейская работа, и он был мощным магнитом – не существовало ни одного города, где виллан, стремившийся скрыться от глаз мстительного лорда, мог бы спрятаться надежнее, чем в столице. Доктор Крейтон, вероятно, заходит слишком далеко, когда говорит, что мы можем быть уверены «из всего последующего опыта, что пустоты, оставленные эпидемией, в течение двух-трех лет были заполнены притоком людей из провинций и из-за границы», но вполне возможно, что даже в такой короткий срок многое из того, что было потеряно, удалось восстановить.

И все же отметина, оставленная Черной смертью, перестала быть заметна только в новых столетиях. Резкое падение моральных норм, которое в годы, последовавшие за эпидемией Черной смерти, стало заметно во многих местах Европы, нигде не было таким вопиющим, как в Лондоне. Обвинения в деградации повторялись раз за разом в течение многих веков, но на этот раз для них, возможно, имелось больше оснований, чем обычно. Найтон сообщал, что город наводнили преступники, Джон Ридинг говорил об огромном росте количества преступлений, особенно это касалось преступлений, связанных со святотатством. С этого времени в глазах остальных англичан город начал пользоваться сомнительной репутацией вместилища богатства и вместе с тем порока, города возможностей, но возможностей заработать как состояние, так и проклятие. Уолсингем решительно осуждал лондонцев: «Из всех людей они самые гордые, высокомерные и жадные, не верующие в Бога, не верующие в древний обычай». Те, кто жил в больших городах, традиционно считались более жесткими, более изощренными и более хищными, чем их сельские братья, но лондонцы определенно приобрели свою репутацию трудным путем, и, вероятно, им потребовался долгий путь, чтобы удостоиться ее. Любому городу, который страдает, как страдал Лондон, и быстро восстанавливается до еще большего процветания, можно простить определенное грехопадение в годы восстановления.