Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 29)
У нас мало информации, иллюстрирующей всплеск классовой ненависти, возникший во время эпидемии чумы. «До 1789 года, – писал Баэрель, объясняя, как это было во Франции, – это чувство ненависти почти не оставило следов, поскольку бедняки редко использовали перо». Но в ходе последующих эпидемий стало ясно, как быстро среди тех, кто был лишен привилегий, возникало ожесточение. Во время эпидемии холеры 1832 года, когда можно было ожидать несколько большей мудрости, если не терпимости, парижская толпа взбунтовалась против «чистых» кварталов, обвиняя знать и буржуа не только в том, что они меньше страдают от болезни, но и в том, что в придачу они отравили своих обедневших сограждан. Кто может сомневаться, что гораздо более легковерные и еще хуже обеспеченные бедняки XIV века должны были испытывать ту же злость и подозрения? Если они не шли грабить дома богатых, то лишь потому, что апатия, вызванная голодом и нищетой, сломила их дух еще до того, как чума начала совершать свою страшную работу с их телами. Но в последнем анализе самая приметная черта Черной смерти заключалась не в том, что некоторые избежали ее, а в том, что каждый был в определенной степени вовлечен в эпидемию и платил свою цену за эту вовлеченность. Пока длилась эпидемия, тем, кто страдал, наверняка казалось, что опорочено все от начала и до самого конца. Доктора никого не могли вылечить и из-за своих усилий только превратились в объект насмешек. Церковь была не в силах защитить себя и свою паству и не нашла ничего лучше, как бормотать упреки о греховности рода людского. Правители бросили свои дворцы и обязанности и оставили своих подданных умирать в нищете. А Черная смерть не щадила никого.
Мысль о смерти всегда заботила средневекового человека, теперь она превратилась в навязчивую идею. Он всегда знал, что в свое время она придет к каждому, но никогда прежде этот факт с такой силой не приковывал к себе его внимания. Никогда прежде те, кто имел власть над ним, не показывали так ярко, что они не храбрее, не лучше, не мудрее и не менее беззащитны. И хотя, как любой другой урок, этому предстояло быть забытым, но в тот момент наверняка казалось, что память об этом никогда не померкнет.
Невозможно, чтобы Англия была избавлена от этой проблемы, но даже несколько скудные свидетельства ее существования, которые можно найти в странах континентальной Европы, на этой стороне Канала отсутствуют. Нападение на епископа Бата и Уэльса, упомянутое в начале данного отступления, возможно, могло иметь подобное происхождение, но с тем же успехом могло быть вызвано другими факторами, о которых мы сейчас ничего не знаем. В Винчестере избили монаха, однако, как мы увидим, у этого инцидента была другая, вполне рациональная причина. В Хилле произошла ожесточенная стычка между монахами и горожанами, но такие драки в Хилле были практически местным видом спорта и не нуждались в каких-то специальных объяснениях. Эксцессы флагеллантов не пользовались успехом у жителей Лондона, и тех немногочисленных евреев, которые по-прежнему жили в Англии, оставили в покое. Епископы постоянно пытались поддерживать потенциальный религиозный пыл, не дать ему угаснуть. В хрониках можно отыскать немногочисленные случаи паники и насилия, но там нет ничего даже отдаленно похожего на массовую истерию.
Можно ли из этого сделать вывод, что англичане перед лицом такой страшной опасности показали себя более флегматичными или дисциплинированными, чем их континентальные современники? Было бы рискованно заходить в своих утверждениях так далеко. Говорить, что какой-то аргумент верен на основании отсутствия свидетельств противоположного, всегда сомнительно. А когда любые свидетельства отрывочны, как в случае Англии XIV века, это было бы глупо. Но о чем можно говорить с уверенностью, так это что любые движения такого масштаба, как в Испании, Франции и Германии, не могли бы укрыться от внимания хронистов. По той или иной причине англичане не позволяли себе массовых беспорядков, в которых другие народы давали выход своим эмоциям.
Если не пытаться построить слишком тенденциозную или запутанную гипотезу на хлипкой основе немногочисленных установленных фактов, то нет причин исключать из комплекса факторов, способных объяснить такое бездействие, особенности национального характера. Даже в XIV веке, когда плохие коммуникации и слабость центральной власти гарантировали лояльность прежде всего местному лорду, общине и региону, уже давали о себе знать состояние и особенности английской жизни, которые абсурдно было бы игнорировать.
«Их невозможно побудить или вынудить делать то, необходимость чего они понимают смутно». Эти слова Дрю Миддлтона относились к поведению лондонцев во время бомбежек во Вторую мировую войну, но они так же хорошо подходят и к XIV веку. Одной из самых удивительных особенностей эпидемии Черной смерти в Англии, подтвержденной судебными записями бесчисленных поместий и сохранившимися свидетельствами, относящимися к отдельным районам, является то, как поддерживалась общественная жизнь. Когда вокруг толпами умирали друзья и родственники, когда не хватало рук, чтобы обработать поля и позаботиться о скотине, когда все виды связей между людьми сделались рискованными из-за опасности заражения, средневековый англичанин упрямо продолжал идти своим путем. Дела шли далеко не так, как обычно, но и лендлорд, и крестьянин делали все, чтобы они шли именно как прежде.
Конечно, в период напряжения простую жизнь более-менее самодостаточной средневековой деревни было гораздо проще поддерживать, чем запутанную социальную инфраструктуру современной цивилизации. Что касается типичного крестьянина, то экономика Англии представляла собой натуральное хозяйство, и разрушить ее означало прекратить ее существование как социума, то есть фактически прекратить существование этого социума как такового. Но англичане делали нечто большее, чем просто выживали. Несмотря на то что Черная смерть грубо нарушила ход деревенской жизни, везде, где это было возможно, люди продолжали платить налоги и выполнять работы в поместье. Они не только быстро хоронили своих мертвых, но и добросовестно платили за наследование деньги, причитавшиеся лендлорду. За несколько месяцев всего одна обитель в приорате Брутон получила в качестве платы за умерших арендаторов 50 голов быков и коров, по одной за каждого. Кое-где бремя было слишком тяжелым, и организованное сообщество переставало существовать на несколько недель или месяцев, возможно, даже навсегда. Но такие случаи были исключением. В целом и, по-видимому, в гораздо большей степени, чем в континентальной Европе, структура общества сохранилась.
Было ли это проклятие робкого консерватизма англичанина, заставлявшего его цепляться за свои семейные узы, когда благодаря такому сильному удару судьбы он мог бы навсегда освободиться от них? Или это триумф его стойкости и решимости, его твердый отказ позволить какому-то скоротечному вредному ветру сбить себя с курса. Интерпретация – это вопрос вкуса, и никакая формула не может не быть ошибкой и чрезмерным упрощением. Но, по меньшей мере, можно сказать, что реакция англичанина – или, вернее, отсутствие реакции – означала победу системы, в которой он жил. Можно возразить, что в долгосрочной перспективе Черная смерть нанесла смертельный удар манориальной системе и возвестила конец Средних веков. Но в краткосрочной видимости Черная смерть внесла впечатляющий вклад в укрепление системы и готовности англичанина принять защиту, которую она предлагала, и ограничения, которые налагала.
Судя по быстрому продвижению чумы вдоль побережья Северного Девона и Сомерсета, инфекция перемещалась на лодках по Бристольскому каналу, а также по более медленным наземным маршрутам. Как она прибыла в Бристоль, по суше или по воде, неизвестно. Последнее вероятней, хотя любой порт, являвшийся центром такого оживленного трафика, мог в любом случае стать одной из ранних жертв. Бристоль, являвшийся главными морскими воротами в Западную Англию и насчитывавший почти 10 000 жителей, был первым важным английским городом, затронутым эпидемией. Найтон писал: «Умер сраженный внезапной смертью почти весь цвет города, потому что немногие болели дольше трех дней, или двух дней, или даже половины дня».
Слова «почти весь цвет города» не стоит воспринимать слишком буквально, но создается впечатление, что чума особенно свирепствовала в Сити и его окрестностях. Статистику, как обычно, нужно получать, экстраполируя данные отрывочных свидетельств. Там было сделано 10 новых назначений на 18 церковных должностей – цифра, предполагающая, что смертность среди духовенства была выше средней для этой части Англии. В бристольской «Малой красной книге» перечислены имена членов городского совета «сорока восьми» в 1349 году. Из 52 членов, странным образом входивших в эти «сорок восемь», имена 15 были вычеркнуты, чтобы показать, что они умерли. Если все они умерли от чумы, то процент смертности немного не доходил до 30 – необычно высокая цифра для тех, кто должен был составлять сливки городского чиновничества. Не вызывает сомнений, что гораздо хуже обстояли дела в переполненных вонючих муравейниках, в которых приходилось ютиться бедноте. Городской историк Баучер дает оценку общей доли умерших в Бристоле от 35 до 40 %, и нет причин считать, что эта цифра завышена. Согласно старому календарю, «чума разбушевалась до такой степени, что живые едва успевали хоронить мертвых… В этот период трава на Хай-стрит и на Брод-стрит выросла в несколько раз выше обычного. Поначалу чума свирепствовала в основном в центре Сити». Кардинал Гаске упоминает трудности, возникшие у священника храма Святого Креста, которому так срочно понадобилось расширить свое кладбище, что он взял дополнительных пол-акра, не дожидаясь королевской лицензии. Успокаивает то, что впоследствии он получил королевское прощение.