Филип Зиглер – Черная смерть. Как эпидемия чумы изменила средневековую Европу (страница 16)
Повсеместно применялось кровопускание, тоже считавшееся полезной превентивной мерой. Например, Ибн Хатима считал, что оно может принести пользу, если только пациент теряет до восьми фунтов. Важна была диета. Следовало избегать всего, что быстро портится при жаркой погоде. Это касалось рыбы, выловленной в зараженных морских водах. Мясо следовало жарить, а не варить. Разрешалось есть яйца, если они приправлены уксусом, но их ни в коем случае не следовало варить вкрутую. Все, кто пытался следовать советам нескольких специалистов, были сильно озадачены. Ибн Хатима одобрял свежие фрукты и овощи, но с ним никто не соглашался. Джентиле де Фолиньо рекомендовал латук, медицинский факультет университета запрещал его. Ибн Хатима верил в баклажаны, другие эксперты порицали их употребление.
Считалось, плохо спать днем или сразу после еды. Джентиле верил, что для поддержания постоянного тепла в печени лучше всего спать сначала на правом боку, а затем на левом. А спать на спине – просто ужасно, поскольку это вызывает чрезмерный прилив жидкости к нёбу и ноздрям. Оттуда она потечет в мозг и затопит память.
Плохое вытесняет плохое. Наука поддерживала мнение, что вдыхание неприятных запахов – это полезная, если не сказать надежная защита. Согласно Колле, «слуги, которые чистят уборные, и те, кто работает в госпиталях и других дурно пахнущих местах, почти все могут считаться неуязвимыми». Понятливые жители охваченных чумой городов ежедневно проводили часы, склонившись над уборной и вдыхая зловоние.
Спокойствие ума признавалось одной из надежных защит против инфекции. В идеале следовало удалиться на заколдованную поляну Боккаччо, жить красиво, проводить время в развлечениях и практиковаться в искусстве беседы. Но развлечения не должны были заходить слишком далеко: секс, как и гнев, чрезмерно горячил участников, нарушая равновесие. Следовало решительно ограждать свое сознание от страданий своих собратьев, поскольку печаль охлаждает организм, притупляет ум и умерщвляет дух.
Не похоже, чтобы умные и просвещенные люди, разработавшие эти превентивные меры, очень верили в их эффективность. В основном они занимались укреплением морального состояния: состояния врачей, давая им ощущение по меньшей мере отдаленного контроля над ситуацией и пациентом, даря им некоторую надежду избежать смерти. Но если докторам не хватало уверенности в их способности держать чуму на расстоянии, то еще больше они сомневались, что способны излечить ее, если она уже нанесла удар. Они слишком хорошо знали, как мало больных выздоравливает. Но понимание собственной беспомощности не останавливало их предлагать множество средств лечения.
Кровопускание считалось еще более важным способом лечения, чем как превентивная мера. Обычно кровь, вытекавшая из тела зараженного, была густой и темной, но еще худшим признаком для жертвы считалось появление на ее поверхности тонкой зеленой пенки. Если пациент терял сознание, Ибн Хатима довольно бессердечно рекомендовал облить его холодной водой и продолжать лечение дальше. Большинство хирургов делали кровопускание ради кровопускания, не особенно беспокоясь, где делался надрез. Подход Жана Бургундского был более научным. Он верил в существование эмункториев, из которых с помощью кровопускания можно изгнать яд. Зловредные пары, проникнув через кожные поры, переносились кровью либо в сердце, либо в печень, либо в мозг. «Таким образом, когда атаковано сердце, мы можем быть уверены, что яд попадет в эмункторий сердца, находящийся под мышкой. Но если он не находит туда выхода, то начинает искать печень, которая отправляет его в свой эмункторий, находящийся в паху. Если ему мешают проникнуть туда, он движется в мозг, откуда его отправляют в эмункторий, находящийся либо под ухом, либо в горле». У каждого эмунктория на поверхности тела есть соответствующая ему вена, и опытный хирург мог перехватить яд на его дьявольском пути по телу и вывести его, прежде чем он успеет навредить еще сильнее. Распространенная и трагическая ошибка заключалась в том, что надрез делался с неправильной стороны тела. При этом не только хорошая кровь лилась зря, но здоровые органы повреждались отравленной кровью, приливавшей к органу, чтобы восполнить потерю.
Помимо кровопускания полезным считалось прижигать чумные бубоны. Чтобы извлечь яд из бубонов, применялись самые диковинные субстанции. Джентиле использовал пластырь, сделанный из камеде-смолы, корня белой лилии и сушеных человеческих экскрементов, тогда как мастер Альберт отдавал предпочтение старому петуху, разрезанному со спины. Ибн Хатима считал, что операция с бубоном возможна с четвертого по седьмой день болезни, когда яд течет от сердца к бубонам. Но даже малейшая ошибка по времени может привести к ускользанию из сердца жизненного начала и немедленной смерти пациента.
Для облегчения состояния прописывали различные снадобья, в частности смесь яблочного сиропа, лимона, розовой воды и перечной мяты. По крайней мере, этот напиток приятно было пить. Но даже это утешение исчезало, когда к смеси добавляли дробленные в порошок минералы. Существовала определенная вера в полезные свойства изумруда и жемчуга, а медицинская польза золота большинством авторитетов считалась чем-то само собой разумеющимся. Возьмите одну унцию золота, гласил рецепт Джентиле, добавьте 11 унций ртути, расплавьте на медленном огне, дайте ртути испариться, добавьте 47 унций сока огуречника, держите над огнем три дня без доступа воздуха и пейте, пока не излечитесь или, что было более вероятно, пока не наступит смерть. Высокая цена золота как минимум гарантировала, что не многие больные могли позволить себе отравиться таким лекарством.
Как мало доктора научились у Черной смерти, видно из трактата Жана Бургундского, или Жана Бородатого, вышедшего в 1365 году. Автор действительно имел большой опыт и, без сомнения, разработал свой метод лечения в 1348 и 1349 годах, но пережил вторую великую эпидемию 1361 года, и в то время, когда он писал, выбирал то, чему научился за всю свою жизнь. И что мы видим? Все тот же бесплодный анализ причин, тот же список бесполезных превентивных мер и еще более бесполезных методов лечения. С учетом состояния медицинского знания большой скачок вперед был невозможен, но, если был бы жив Гиппократ, он хотя бы отбросил уйму мертвого груза с доказанной бесполезностью и сделал бы некоторые разумные и ценные выводы относительно условий, способствовавших распространению эпидемии, и лучших способов их устранения. Ничего из этого не было сделано, только повторение давно дискредитировавших себя догм и кое-где добавление некоторых новых минеральных или овощных диковин, придающих автору налет современности.
Похоже, люди XIV века относились к своим докторам, как люди XX-го к своим священникам. Они терпели их, как тех, кто делает все, что может, и уважали, как людей науки, но вместе с тем считали их надоедливыми и пребывали в убеждении, что они не имеют никакого отношения к насущным проблемам реальной жизни. Конечно, они были готовы верить почти всему, что говорилось им с авторитетным видом, но их веру подрывало отсутствие уверенности у самих докторов. Иногда под действием невыносимого стресса скепсис уступал место чему-то более примитивному и агрессивному, терпение лопалось, и докторов начинали проклинать, будто это они были причиной болезни, с которой так явно не могли справиться. Но моменты такого возмущения случались редко, и в целом докторам удавалось сохранять свое привилегированное положение. Издевательства Чосера и случайные нападки какого-нибудь обиженного пациента были худшим из того, что им приходилось терпеть.
Однако, каким бы малым ни было количество обращений к докторам, средний парижанин, по меньшей мере, мог успокаивать себя тем, что значительно лучше обеспечен медицинской помощью, чем другие его современники. В Париже было больше докторов – преимущественно евреев, – чем в любом другом городе Европы, и все хирурги сдавали экзамен и получали лицензию от коллегии мастеров хирургии, прошедших подготовку в Шатле. Модный курс обучения базировался на работах арабского хирурга Рази, а мазь под названием «Blanc de Razиs» продавалась в аптеках как средство, рекомендованное практически от любого недуга. Но ни большое количество мази, ни мудрость величественного медицинского факультета не смогли оказать парижанам заметную помощь, когда на них обрушилась Черная смерть.
По-видимому, первые подтвержденные случаи чумы в столице были замечены в мае или в июне 1348 года, хотя в полную силу эпидемия дала о себе знать спустя несколько месяцев. Эпидемия не стихала до зимы 1349 года. Хронист из Сен-Дени занес в список умерших около 50 000 человек – на удивление скромная оценка для города, в котором проживало свыше 200 000 жителей. Безусловно, нет оснований считать, что эта цифра преувеличена. Анализ, основанный на записях церковного смотрителя прихода Сен-Жермен л’Оссеруа, показал, что с Пасхи 1340 года по 11 июня 1348 года в пользу церкви было передано 78 наследств. В течение следующих девяти месяцев их число выросло до 490, что в 40 раз выше. «Похоже, чума отправляла людей к их душеприказчикам так же часто, как к их духовникам», – отметил Моллат. На этой несколько шаткой основе он подсчитал, что самый разгар эпидемии пришелся на сентябрь-октябрь 1349 года и что она отличалась необычайно затяжным течением. Епископ Фульк де Шанак умер в июле 1349 года, герцогиня Нормандская, Бонне де Люксембург, – в октябре, а ее свекровь, Жанна де Боргонь, – 12 декабря, когда казалось, что опасность уже миновала.