Филип Уомэк – Как натаскать вашу собаку по античности и разложить по полочкам основы греко-римской культуры (страница 30)

Уже темнело, и мне было лень идти пешком. Я увидел приближающийся автобус и побежал, чтобы на него успеть.

– Что ж, мне понравилось про «Энеиду», – сказала Уна, когда мы запрыгивали в автобус. – Но там не так много собак, как у Гомера.

– Да, – сказал я. – И это, на мой взгляд, один из главных ее недостатков.

Глава 8

Превращения собак

«Метаморфозы» Овидия

Шло время. Сентябрь исчез так же стремительно, как Уна, если она завидит белку далеко в лесу, и забрал с собой остатки солнечного света; была уже середина октября.

Выходные я провел по уши во всяких текстах; Уна, оставшись не у дел, захандрила, заняла пост у окна гостиной и отслеживала проходящих мимо врагов. Даже если вы никогда не видели, как хандрит собака, это довольно трудно не заметить. Но у меня были неотложные дела.

Перелопачивая разные книги, я натолкнулся на следующие строки:

saepe pater dixit «studium quid inutile temptas? Maeonides nullas ipse reliquit opes!»

– Уна! – позвал я.

Она глянула в мою сторону. Слово «искоса» придумали, наверное, специально для собак.

– Что это значит?

– Это из «Скорбных элегий» (они же «Тристии») Овидия, переводится так:

Часто твердил мне отец: «Оставь никчемное дело! Хоть Меонийца возьми – много ль он нажил богатств?»[69]

Maeonides, или Меониец, – таким именем часто называли Гомера, так как по одной из версий он был уроженцем Меонии – это еще одно название Лидии. Слова эти произносит отец Овидия, издеваясь над сыном из-за того, что тот хочет стать поэтом. Брат Овидия успешно занимается правом, естественно. Такие ситуации бывают сплошь и рядом во всем мире.

Правда же, это потрясающе – услышать сквозь века, как отец ругает своего бестолкового сына, который марает папирус, вместо того чтобы зубрить юридические прецеденты?

– Немного смахивает на тебя, – сказала Уна.

Я не ответил и отложил работу. Мы собрались выходить. Было уже далеко заполдень, и терпение Уны могло соперничать разве что с ее способностью высматривать в саду белок и бешено лаять.

– Пойдем быстрее, – сказал я.

Прошлая наша беседа была о Вергилии, о Риме эпохи Августа, о благочестии и подчинении долгу Энея и о сложностях, которые возникают, когда поэт творит при политическом режиме, среднем между тиранией и восстановленной республикой. Если прочитать только Вергилия, можно подумать, что римляне были невероятно серьезными.

– У меня такое впечатление от картин. Знаешь, все эти белые мраморные колонны, чинные сенаторы, благочестивые матроны…

– Так и есть. Правда, на таких картинах мы видим скорее представление художника, чем настоящий Рим (или Древнюю Грецию). Там было суетно, многолюдно, многоцветно – все те здания, которые мы привыкли себе представлять белыми, на самом деле были ярко, кричаще раскрашены. Представить себе эту бурную кутерьму можно по стихотворениям Катулла, о котором речь пойдет позже, а также по стихам Марциала и сатирам Ювенала. Это ближе к веселой разухабистой комедии 1966 года «Забавная история, случившаяся по дороге на форум», чем к тяжелому пафосному «Гладиатору» (2000).

Думать, что римляне разгуливали все сплошь преисполненные доблести и чести, так же глупо, как считать, что люди Викторианской эпохи сплошь были воздержанными и прикрывали ножки пианино, чтобы у мужчин не возникало мыслей о дамах. В Риме было полно хамов, зануд, лицемеров, льстецов – как и в любом другом большом городе.

Овидий – полное имя Публий Овидий Назон – наиболее известен своей игривой длинной поэмой под названием «Метаморфозы». И, спасибо Дэвиду Боуи, мы можем перевести это название на английский как Ch-ch-ch-changes. У Гомера и Вергилия одна тема, один герой и (говоря в целом) одна цель. А Овидий все эти законы эпического жанра просто радостно разнес в пух и прах.

Начать с того, что в «Метаморфозах» 250 разных историй, все разной длины и с разным смыслом. По сути, это сборник мифов – самое близкое к той самой условной «античной Библии», что у нас есть. Большая часть мифов, которые мы читаем в детстве, восходит к нему. Это и миф о Нарциссе и Эхо, где прекрасный юноша влюбляется в собственное отражение и умирает, не в состоянии от него оторваться, оставив после себя лишь цветок; и о Фаэтоне, который хвастается своим друзьям, что он сын бога-солнца, и погибает страшной смертью, получив разрешение покататься на колеснице солнца (и не сходив ни на одно занятие по вождению). Эти мифы прочно укрепились в культурном ландшафте.

У повествования в «Метаморфозах» нет прямолинейного направления. Мы уже упоминали душераздирающий отрывок, когда Актеон случайно застает Диану за купанием, превращается в оленя и его разрывают на куски собственные собаки. Метаморфозы самые разные: люди превращаются в камни, в птиц, в цветы и многое другое, и все по разным причинам.

Овидий сопротивляется попыткам навязать его произведению какую бы то ни было структуру – в Средние века из него пытались извлекать нравоучения, но это получалось непоследовательно и неубедительно. Мне это напоминает Фетиду или Протея, которые принимают разные обличья, чтобы их не поймали. Сама поэма по ходу повествования переменяется, легко переключается с темы на тему и с одного настроения на другое.

Мы рассматривали первые строки эпических поэм, так как они могли многое нам сказать о целях поэмы. «Метаморфозы» начинаются так:

In nova fert animus mutatas dicere formas corpora…

В достаточно буквальном переводе: «Мой ум или дух (animus) стремится к тому, чтобы (fert) рассказать (dicere) о формах (formas), превращенных (mutatas) в новые тела (nova corpora)». Видишь, как переставлены все слова: nova грамматически согласуется с corpora, но эти два слова даже не на одной строке. Помнишь Лиру и ее деймона, как они ощущают друг друга на большом расстоянии? Вот это хорошая иллюстрация латинского устройства фразы.

Овидий подчеркивает важность слова nova – «новые». Как ты помнишь, ранее мы имели дело с оружием, войной и героями – это однозначно темы эпической поэзии. Римское ухо настроено воспринимать грамматические функции каждого слова, так что, услышав при декламации поэмы это самое nova, римлянин ожидал какое-нибудь слово, с ним согласующееся, и corpora могло вызвать у него удивление и восторг. Новые тела? Что бы могли подумать римляне, слушая утонченного и умного юного поэта? Их бы это напрягло, обеспокоило? Впечатлений от его современников не осталось, так что этого мы никогда не узнаем, но заметь, что первое слово Овидиевых «Любовных элегий» – Arma, прямая отсылка к Вергилию. Римлян, в отличие от нас, новые вещи не приводили в восторг.

– Что значит «в отличие от нас»? Ты же терпеть не можешь новое.

– Ну да, да. Я имею в виду, их не интересовали новшества и постоянное разнообразие, а в нашей культуре это как раз есть. Novus в частности означало что-то вроде «странный». Овидий ничем не смягчает удар.

У Овидия были источники – впрочем, в античном мире (да и в нашем) у всего всегда есть связь с тем, что было до. Но ни в одном из них не было Овидиевой легкой, искрометной гениальности.

Овидий был младшим современником Вергилия, родился примерно годом позже убийства Юлия Цезаря. Как и Вергилий, он был из провинции и происходил из всаднического сословия, то есть из богатого землевладельческого класса, ниже, чем аристократы-сенаторы, без права политической власти.

Задумаемся на минутку о небывалом расцвете литературы в правление Августа, во многом обеспеченном его другом Гаем Меценатом.

– Какое-то не римское имя.

– Оно не римское, и он не римлянин. Полагали, что он этруск, что поддерживал Августа с самых ранних пор и в процессе очень сильно разбогател; но гораздо важнее (по крайней мере для нас, тружеников пера), что он покровительствовал деятелям искусств, в том числе Вергилию и поэтам лирического и элегического жанра Горацию и Проперцию. У Овидия был свой покровитель – патриций Марк Валерий Мессалла Корвин. Corvinus значит «относящийся к воронам» – приятное совпадение, учитывая общую тему Овидиевой великой поэмы.

Строки, которые я процитировал ранее, – из биографического сборника Овидиевых стихов, которые называются «Скорбные элегии» – чуть позже я расскажу о них и о том, почему Овидий их написал, так как они очень важны для понимания того, насколько могуществен был Август и насколько небезопасной была жизнь в Римской империи.

Но сначала «Метаморфозы». Как и Вергилий, Овидий начинал с более коротких произведений, и нам несказанно повезло: до нас дошло почти все, что он написал, так как он всегда был популярным автором.

Итак, Овидий создал «Любовные элегии» – сборник элегических стихотворений, посвященных его любви к Коринне (она могла быть как реальной женщиной, так и поэтическим образом). Очень современно звучат «Героиды» («Героини»): это сборник писем от мифических героинь к своим возлюбленным, где они на все лады обвиняют, требуют и жалуются. Например, Ариадна пишет оставившему ее Тесею; правда, непонятно, как, замечает Стивен Хайндс[70], «на этом пустынном берегу… Ариадна найдет почтальона?». Есть еще «Притиранья для лица» (Medicamina Faciei Femineae) – поэма о макияже.

– Ух ты! Звучит интереснее, чем обучалки на ютубе.

– Совершенно с тобой согласен. «Наука любви» (Ars Amatoria, или Ars Amandi) рассказывает читателям – мужчинам и женщинам, – как флиртовать, далее следует «Лекарство от любви» (Remedia Amoris), где говорится о том, как выбраться из любовной интриги, если тебя туда слишком уж затянуло. А теперь, Уна, напомни-ка мне: какую программу император Август собирался провернуть в Риме?