Филип Уомэк – Как натаскать вашу собаку по античности и разложить по полочкам основы греко-римской культуры (страница 25)

И здесь поэт использует такое сравнение: при виде этих служанок Одиссей возмущен, а его сердце зарычало, как собака, которая защищает своих щенков. Одиссей хочет защитить семью от этих чужаков. Здесь мы видим Одиссея с другой стороны – как в Илиаде, когда мы обсуждали сравнение Патрокла с маленькой девочкой.

Одиссей входит во дворец и долго беседует с Пенелопой. «Я видел Одиссея», – говорит он.

«Что ж, – говорит Пенелопа, почти не показывая интереса, – и во что он был одет?»

Одиссей отвечает, что в пурпурный плащ, скрепленный застежкой, а на ней великолепное изображение: молодая лань извивается в лапах у собаки.

– Опять собака! – заметила Уна.

– Очередное свидетельство тому, насколько важны в Одиссее собаки. Можно даже сказать, что это не Одиссея, а…

– Не надо, – сказала Уна.

– «Одипсея», – договорил я.

– Молодец!

– Пенелопа велит старой кормилице Евриклее омыть ноги Одиссею, и здесь его узнаёт уже не собака, а человек. Кормилица говорит, что его ноги, наверное, в том же состоянии, что и у Одиссея.

Отличная скрытая ирония: кормилица заводит речь, в которой обращается к отсутствующему Одиссею, не зная, что он сидит перед ней собственной персоной. Она жалуется на несносных женихов. «Никогда не встречала таких, как Одиссей», – говорит она и начинает мыть ему ноги.

И практически тотчас ей в глаза бросается знакомый шрам, который Одиссей получил от кабаньего клыка.

Далее следует длинное отступление, о котором мы уже говорили: рассказ о кабаньей охоте, ставшей первым испытанием Одиссея. Это красивая и впечатляющая сцена, там собаки, копья, огромный дикий вепрь с огненными глазами. Вепрь ранил Одиссея ровно в тот момент, когда Одиссей его убивал – выполняя это героическое действие, он получает вечную метку в виде шрама.

Споры ведутся о том, узнаёт ли в этот момент мужа Пенелопа. Кормилица пытается привлечь ее внимание, но Афина отвлекает мысли Пенелопы на другое. Некоторые считают, что с этого момента Пенелопа знает правду, но специально этого не обнаруживает, – еще один слой великолепной иронии. В любом случае теперь обстановка позволяет Одиссею вновь обрести власть над своими землями, снова стать таким царем, каких мы видели в Илиаде в сравнениях, связанных с сельской жизнью, или в описании щита Ахилла: царь мирно живет среди плодородных земель с женой и сыном.

– И кучей собак.

– Точно. Но ему до этого еще далеко. Для многих читателей последние несколько песен Одиссеи проблематичны – критики даже сомневаются в целостности поэмы.

Во-первых, насилие. Кажется излишне жестоким убивать не только женихов, но и служанок. Одиссей возвращает себе власть, сначала метая в женихов стрелы, а потом вооружается и сражается с ними по очереди.

Он сохраняет жизнь певцу Фемию. Служанки, вступавшие в связь с женихами и тем самым порочащие честь Телемаха и Пенелопы, перевешаны, – перед смертью их ноги дергались, а Меланфию, который бросил в Одиссея-нищего табуреткой, вырвали ноздри, обрезали уши, отсекли руки и ноги, а потом, изрубив на куски, бросили на съедение собакам.

Уна наморщила нос.

– Учиненное Одиссеем насилие стоит рассматривать в контексте того, что ему пришлось испытать. Уничтожить женихов – единственный выход: все они – местная знать, он не может позволить им остаться в живых, иначе они будут и дальше вызывать напасти. Служанки – неизбежный побочный ущерб: если какая-то из них забеременела, ее ребенок станет угрозой. Подобная жестокость приводит в ужас современного читателя.

Пенелопа наконец узнаёт Одиссея, приветствует его, их брак возобновляется – на кровати, тайну которой знал только Одиссей (так как сам изготовил ее из живого дерева). Он рассказывает ей историю своего странствия – «мини-Одиссею».

– Это конец?

– Не совсем. Одиссей все еще в опасном положении: по возвращении его вполне могла постигнуть смерть, как Агамемнона. Последняя, двадцать четвертая, песнь поэмы начинается с того, что тени женихов встречаются в подземном царстве с Агамемноном и Ахиллом – изящная отсылка к Илиаде. Одиссей посещает своего отца Лаэрта, потом сталкивается с народом Итаки: его обвиняют, и обоснованно, в том, что он погубил два поколения жителей Итаки (первое – воины, с которыми он отплыл в Трою и возвращался домой, второе – женихи). Чтобы их помирить, Афине приходится слететь с небес и вмешаться.

И не зря: в противном случае родственники женихов хотели бы отмщения. Божественное вмешательство предотвращает эту месть, обе стороны мирятся, и все хорошо. Все в Одиссее движется к восстановлению – поэма не могла закончиться смертью героя или нависшей над ним угрозой. И вот тут она завершается, хотя Одиссею еще предстоит путешествие на самый отдаленный край земли.

Я сделал глубокий вдох и помолчал.

– Вот такие они, гомеровские поэмы, Уна.

При всем желании не получится прочитать все, что было написано о Гомере. Подозреваю, что, даже если вы прочтете все, к тому времени напишут еще сотню томов. Наши дни преходящи, а гомеровские поэмы нет. Мы тени, а они остаются. Через тысячу лет, когда колонизируют Марс или спутники Юпитера, первые переселенцы возьмут с собой Гомеровы книги и будут говорить о новом Одиссее, который поплывет к звездам.

Дождь немного утих. Пора было пуститься в нашу маленькую одиссею по улицам и паркам Северного Лондона, где единственная опасность – глас сирен, зазывающих в паб.

Глава 7

Вскормленные волками

«Энеида» Вергилия

Среда, утро. В небе рокочет вертолет.

Мы с Уной снова были в Хите, стояли на вершине Парламентского холма и смотрели на город. Ну, то есть он по крайней мере был виден, хотя стоял тяжеловатый туман. У Уны были другие заботы. Ее беспокоил газончик, где она надеялась найти какое-нибудь мелкое пушистое животное или интересный мусор.

Я сказал ей:

– Когда Лондон пытался доказать всему миру, что он Настоящий Город, было решено, что к британской земле прибило некого троянца.

Уна моргнула.

– Ах да! Мы собирались поговорить о…

– Об «Энеиде». Это поэма Вергилия об Энее. Он был племянником троянского царя Приама. В XII веке Гальфрид Монмутский сообщает о человеке по имени Брут, якобы сыне Энея, который впоследствии, по словам Гальфрида, основал город на берегах реки Темзы. Город, в котором мы с тобой живем.

– Он пошел за свиньей или что-то в этом роде?

– Ой, мне кажется, вряд ли. С исторической точки зрения это неправда: не было никакого Брута (во всяком случае, такого исторического персонажа). Мне, конечно, очень хочется вообразить, что и вправду жил на свете царь, которого звали как-нибудь похоже на «Агамемнон», и что он осаждал город в тех краях, которые сейчас занимает Турция, но мы не можем быть уверены в исторической правдивости Илиады. Точно так же нет уверенности в существовании Энея и его связей с Италией. Но влияние Трои велико: многие считают ее своим городом-предком. Троя – город городов, новые города хотят на нее равняться. И это странно, если подумать.

– Почему?

– Конец ее был ужасен.

– То есть мы потомки троянцев?

– Конечно, в литературном смысле. Все писатели испытывают влияние Ахилла и Гектора, Андромахи и Елены. Но вполне возможно, что и генетически тоже.

– Да ладно. Ты шутишь. Я знаю, кто были мои отец и мать и даже дедушка.

Уна очень гордится своей бабушкой с отцовской стороны – та была главной пастушьей собакой при дворце Бленем, и Уна любит похвастаться своим происхождением. Я, конечно, тоже.

– Предки играли важнейшую роль в жизни римлян и в буквальном смысле в ней присутствовали. Их посмертные маски висели на стенах в домах. Чем знатнее дом, тем больше там масок. Наверное, ходишь по делам – и ощущаешь на себе их взгляд, ну и сердечно здороваешься, проходя мимо. Могу представить, что в полумраке они выглядели довольно впечатляюще, и целью наверняка было держать в узде юных римских бездельников и шалопаев.

Самые значительные семейства, вроде Юлиев или Клавдиев, могли похвастаться тем, что в их роду были полководцы, сенаторы и воины. Сенаторские семьи пользовались особыми привилегиями, в том числе имели право носить тогу с пурпурной полосой и красную обувь.

– Стильно!

– Да, и эта привилегия впоследствии перешла к канцелярии Папы Римского. Можно было увидеть торчащие из-под облачения красные туфли у Бенедикта XVI (хотя нынешний Папа Франциск пренебрегает этой традицией). Довольно занятно думать, что по улицам Рима веками топали красные башмаки.

Римские рода восходят к туманным истокам римских триб. И римляне решили, что до Ромула и Рема – их местных предков – их предками были троянцы.

– А Ромул и Рем – это ведь близнецы, вскормленные волчицей, так?

У Уны в памяти есть отголоски этих событий, дошедшие до нее из ее собственного семейства, в конечном итоге восходящего к волкам.

– История Ромула и Рема необычна. Я предполагаю, что Romulus – уменьшительное от Romus. Имена близнецов так похожи, что можно рассматривать братьев, по сути, как аспекты друг друга. Рем перепрыгнул через оборонительную стену, воздвигнутую Ромулом, чтобы показать, что она ненадежна. Ромул рассердился и убил брата на месте.

– Он убил собственного брата?

– Да.

– Странный выбор истории для основания города.

– Римляне это понимали. Неловко такое осознавать, это как если бы государство было основано в результате гражданской войны. Выглядит не очень. Поэтому римлян в равной мере, если не больше, привлекала фигура Энея с его более понятным героизмом. В ранней римской мифологии еще много странностей: например, богиня Акка Ларентия считалась проституткой, отдавшей все свое богатство римлянам; по другим версиям, она была приемной матерью Ромула. Все из-за слова lupa – оно означает и «волчица», и «проститутка».