Филип Рот – Урок анатомии. Пражская оргия (страница 50)
— Скажите на милость, почему обязательно нужно ставить меня в неловкое положение на глазах у потенциального мужа? Почему вы заставляете меня испытывать стыд за свой народ перед человеком, которого я люблю? Посмотрите на него! Посмотрите на то, как он одет! На его пальто с бархатным воротником! На его брюки — не с крошечной молнией, как у вас, а с пуговицами! Вы что, добиваетесь того, чтобы мужчина передумал жениться на чешской женщине?
— Я всего лишь хочу взглянуть на удостоверение личности, сэр. Я сразу его верну.
— Ольга, — тихо говорю я. — Перестаньте.
— Вот видите? — взывает Ольга к администратору. — Ему уже противно. А знаете почему? Потому что он думает: «Где же их прекрасные старинные европейские манеры? В какой еще стране допустят такое грубое нарушение этикета по отношению к даме в холле приличной гостиницы?»
— Мадам, попрошу вас задержаться, я доложу о том, что вы отказались предоставить удостоверение личности.
— На здоровье. А я доложу, что вы грубейшим образом нарушили правила этикета по отношению к даме в холле приличной гостиницы в цивилизованной европейской стране. Посмотрим, кого из нас посадят за решетку. Вот увидите, меня или вас отправят в принудительно-трудовой лагерь.
Шепчу ей:
— Да покажи ты им это удостоверение.
— Ну же! — вопит она клерку. — Давайте, вызывайте полицию. В лифте гостиницы «Ялта» один человек не снял шляпу перед дамой и теперь десять лет будет трудиться на урановых рудниках. В гостинице «Эспланада» швейцар не отдал поклон выходившей даме и теперь сидит в одиночной камере без уборной. За то, что учинили вы, век вам не видать ни жену, ни старушку мать. Ваши дети вырастут и проклянут своего отца. Ну же. Вперед! Пусть мой будущий муж увидит, как в этой стране поступают с невежами. Пусть увидит, что мы не спускаем грубости по отношению к чешской женщине! Зовите представителей власти — прямо сейчас! А мы пока позавтракаем. Пойдем, дорогой, сокровище мое.
Она берет меня под руку и уводит прочь, но прежде клерк успевает сказать: «Вам письмо, сэр», — и сунуть мне конверт. Записка написана от руки на бланке гостиницы.
Дорогой господин Цукерман,
Я чешский студент и глубоко интересуюсь американской литературой. Я написал работу о вашей прозе и хотел бы обсудить ее с вами. «Роскошь самоанализа в условиях американской экономики». Готов встретиться с вами здесь, в гостинице, в любое удобное для вас время. Пожалуйста, сообщите на стойке, если вы согласны.
С огромным уважением,
Посетители уже позавтракали и теперь наблюдают поверх чашек с кофе за тем, как Ольга упрямо отбрыкивается — метрдотель пытается усадить нас за угловой столик. Она хочет сесть за столик возле стеклянных дверей, ведущих в холл. Метрдотель по-английски объясняет мне, что этот столик зарезервирован.
— На завтрак? — парирует она. — Бесстыжая ложь.
Нас усаживают на столик у стеклянных дверей. Я говорю:
— Что теперь, Ольга? Что будет дальше?
— Прошу, не надо об этом. Это обычные глупости. Мне, пожалуйста, яйца. Яйца пашот. Яйцо пашот — самая невинная вещь в мире. Если я не поем, я упаду в обморок.
— Скажи, что было не так с тем первым столиком?
— Жучок. Может, и тут стоит жучок; может, у них жучки во всех столиках. Плевать, у меня сейчас совсем нет сил. Меня это уже зае**ло. Вообще все зае**ло. Научи меня еще какому-нибудь крепкому словцу. Этим утром оно было бы очень кстати.
— Где ты была всю ночь?
— Ты меня не захотел, но нашлись люди, которые захотели. Позови официанта, пожалуйста, а то у меня голова кружится. Я упаду в обморок. Меня тошнит. Схожу в уборную, проблююсь.
Она выбегает из-за столика, я следую за ней, но у дверей в холл мне преграждает путь молодой человек с маленькой бородкой, в грубого сукна куртке с деревянными пуговицами, в руке тяжелый портфель.
— Умоляю, — говорит он, и совсем близко я вижу его лицо, перекошенное паникой и страшной тревогой, — я только что поднимался к вам в номер и вас не застал. Я Олдржих Гробек. Вам передали мою записку?
— Буквально только что, — говорю я, провожая глазами Ольгу — она бежит через холл к дамской комнате.
— Вам нужно уехать из Праги как можно скорее. Вам нельзя здесь оставаться. Если вы немедленно не уедете, у вас могут возникнуть проблемы с властями.
— У меня? С чего вы взяли?
— Вам шьют дело. Я учусь в Карловом университете. Нас допрашивали — моего профессора и меня.
— Но я здесь без году неделя.
— Мне сказали, что вы приехали шпионить и общения с вами надо остерегаться. Говорили, что за то, чем вы здесь занимаетесь, вас ждет тюрьма.
— За шпионаж?
— За заговор против чешского народа. Заговор со смутьянами, врагами социалистического строя. Вы якобы подрываете нашу идеологию, поэтому уезжайте прямо сегодня.
— Я американский гражданин.
Нащупываю свой бумажник — в нем, помимо паспорта, лежит удостоверение члена ПЕН-клуба за подписью его президента, Ежи Косинского[60].
— Недавно какого-то американца, не успел он сойти с поезда в Братиславе, схватили и на два месяца упекли за решетку, просто с кем-то перепутали. Все знали, что его посадили по ошибке, и все равно не выпускали. А одного австрийца неделю назад увезли в тюрьму прямо из гостиницы, и теперь его будут судить за деятельность, враждебную чехам. А журналиста из Западной Германии утопили в реке. Сказали, что он удил рыбу и упал в воду. Те, кто хочет навести шороху в этой стране, ребята крутые. А на вашем примере шорох получится ого-го какой. Именно так полицейские мне и заявили. Скоро пойдут аресты, один за другим.
Тут я отчетливо услышал, как речная вода плещется об отвесную каменную набережную возле палаццо Кленека.
— Из-за меня.
— И вас в том числе.
— Может, они вас просто запугивали, — говорю я, а у самого сердце колотится, того и гляди лопнет.
— Господин Цукерман, мне не следовало здесь появляться. Мне никоим образом нельзя было здесь появляться, но я боялся вас упустить. Более того. Если вы прямо сейчас отправитесь на вокзал, через пять минут я вас там встречу. Это вверх по главной улице, отсюда выйти и налево. Вы его увидите. Мы с вами якобы случайно встретимся у большого вокзального кафе. Послушайте, моей подруге сказали то же самое. Ее допрашивали на работе — насчет вас.
— Насчет меня. Вы во всем этом уверены?
Студент берет мою руку и жмет ее нарочито энергично.
— Такая честь с вами познакомиться! — Он говорит так громко, что слышно во всем зале. — Простите за назойливость, но я не мог с вами не познакомиться. Я же ваш поклонник, сами понимаете! До свидания, сэр!
Вернувшись, Ольга выглядит еще хуже прежнего. Теперь от нее вдобавок неприятно пахнет.
— Что за страна. — Она тяжело плюхается на свое место. — Нельзя даже в туалете проблеваться, сразу кто-нибудь норовит настрочить репортаж. Когда я вышла, у кабинки меня ждал мужчина. Все это время он стоял и слушал, как я… Вы там не напачкали, спрашивает. Нет, говорю, не напачкала. Вы шумите, визжите, никого и ничего не уважаете, заявляет он. Зайдет кто-нибудь после вас, увидит, какую грязь вы оставили, а виноват буду я. Зайдите, предлагаю, проверьте. И он зашел. Мужчина в костюме, с виду вполне нормальный! Зашел и проверил.
— Еще кто-нибудь к тебе подходил?
— Нет. Не осмелились бы. По крайней мере, пока я завтракаю с тобой. Ведь ты писатель с международным именем. Они не станут поднимать бучу в присутствии писателя с международным именем.
— Тогда почему у тебя потребовали удостоверение личности?
— Потому что тот хмырь боится нарушить инструкции. Все боятся. А теперь я хочу съесть свой завтрак в компании своего писателя с международным именем. Я голодная.
— Может, переберемся в другое место? У меня к тебе серьезный разговор.
— О нашей свадьбе? Когда она состоится?
— Не совсем об этом. Давай, уходим.
— Нет, мы должны остаться. Пусть видят, что мы не боимся.
Она берет меню, руки ее заметно дрожат.
— Ты должен остаться, — говорит она. — Посиди здесь — съешь завтрак, выпей кофе, чашку за чашкой, и обязательно выкури сигару. Они, как увидят тебя с сигарой, сразу отвяжутся.
— Ты придаешь слишком большое значение одной-единственной сигаре.
— Знаю я этих чешских полицейских — выдохни им разок дым в лицо и увидишь, какие они храбрецы. Вчера вечером я сидела в баре, потому что ты меня не захотел, и вот сижу я, болтаю с буфетчиком о хоккее, и входят двое, садятся и давай предлагать мне выпивку. А на улице маячит государственный лимузин. Мы пьем, они перебрасываются сальными шуточками с барменом, а потом показывают на тот огромный автомобиль. И говорят: «Не желаете ли прокатиться? Не на допрос, а так, развеяться. Выпьем еще водки, повеселимся». У меня в голове: «Не бойся, не показывай им, что тебе страшно». В общем, приезжаем мы к казенному зданию, входим внутрь, а там темень, я говорю, не видно, куда идти, а один из них вдруг говорит, что свет включать нельзя. «Из-за света, — говорит, — нас могут увидеть». Понимаешь, и