Филип Рот – Урок анатомии. Пражская оргия (страница 48)

— Врете. Вы вернетесь к своим американкам, будете беседовать с ними об индейцах, а потом е**ться. В следующий раз предупредите меня заранее, я почитаю об индейских племенах, и мы с вами пое**мся.

— Пообедаете завтра со мной, Ольга? Я заеду сюда за вами.

— А сегодня вечером что ж? Почему вам не трахнуть меня сейчас? Почему вы уходите, ведь я вам нравлюсь? Кто разберет этих американских писателей!

Для моих американских читателей, окажись они поблизости, мое поведение тоже стало бы загадкой. Не сплю со всеми подряд, вообще ни с кем не сплю, сижу себе на диване, смирненько и учтиво. Чинный, благонравный, благонадежный наблюдатель, безмятежный горожанин, спокойный, вежливый, почтенный сухарь, который штаны снимать не станет, — а эти писатели на меня наседают. Обхаживают, улещивают, портят и развращают, и все же что за хитроумную, стильную комедию нравов разыгрывают пражские голодранцы в своих невыносимых обстоятельствах, в молохе вечных запретов и бега по кругу унижений. Они, безмолвные, — сплошной рот. Я всего лишь уши — и план действий, американский джентльмен за границей, в тисках старомодных иллюзий о том, что ему уготована пользительная, достойная, благородная роль.

Болотка выдвигает необидное для Ольги объяснение, почему ее согнали с колен:

— Он парень буржуазный. Оставь его в покое.

— Но у нас бесклассовое общество, — возражает она. — У нас социализм. А что толку в социализме, если мне невтерпеж, а никто меня не хочет? Все эти великие международные личности приезжают в Прагу смотреть на наше иго, но ни один из них меня не трахнет. А почему? Сартр был здесь — и ничего. С ним приезжала Симона де Бовуар — и тоже ничего. Генрих Белль, Карлос Фуентес, Грэм Грин — и ничего, ничего, ничего. А теперь вы, и то же самое. Вы думаете, что спасти Чехословакию — это значит подписать петицию, нет, спасти Чехословакию — это значит трахнуть Ольгу.

— Ольга напилась, — говорит Болотка.

— Смотри, она плачет, — вскидываюсь я.

— Ты за нее не беспокойся, — отвечает Болотка. — Это в ее репертуаре.

— Теперь, — говорит Ольга, — мне из-за вас устроят допрос. Битых шесть часов будут допрашивать, а что мне им говорить, если мы с вами даже не переспали.

— Вас что, потом допрашивают? — интересуюсь у Болотки.

— Не надо драматизировать, — говорит он. — Эти допросы — обычная рутина. Когда доходит до дела, чешская полиция всех спрашивает обо всем. Их интересует всё подряд. Сейчас их интересуете вы, но это не значит, что теперь все, кто с вами общался, скомпрометированы и что за связь с вами им предъявят обвинение. Обвинить можно и без этого. Захотят обвинить — обвинят, и повода никакого не понадобится. Если меня станут допрашивать, зачем вы приехали в Чехословакию, я знаю, что им ответить.

— Да? Что же?

— Скажу, что вы приехали ради пятнадцатилеток. Скажу: «Почитайте его книги, вам сразу станет ясно, зачем он явился». За Ольгу не беспокойтесь. Через пару недель вернется Кленек, и у Ольги все наладится. Можете не трудиться заваливать ее сегодня вечером. Желающие найдутся, не переживайте.

— Ничего у меня не наладится, — всхлипывает Ольга. — Женитесь на мне и увезите меня отсюда. Цукерман, если вы на мне женитесь, им придется меня выпустить. Таков закон, а закон даже им приходится соблюдать. Я не стану просить вас меня е**ть. Хотите — е**тесь со своими американками. Ни любви у вас не стану просить, ни даже денег.

— Вместо этого она будет драить полы, — вставляет Болотка, — и гладить ваши красивые рубашки. Верно, Ольга?

— Да! Да! Буду гладить ваши рубашки с утра до вечера.

— Так будет всю первую неделю, — продолжает Болотка. — А потом настанет вторая неделя, и господин Ольга заявит о себе.

— Неправда, — говорит она, — я не буду ему надоедать.

— Затем польется водка, — Болотка гнет свое. — Затем начнутся приключения, одно за другим.

— В Америке — нет, — рыдает Ольга.

Болотка говорит:

— А ты в Нью-Йорке не будешь скучать по Праге?

— Нет!

— Ольга, в Америке ты пустишь пулю себе в лоб.

— Это здесь я застрелюсь!

— Из чего? — осведомляет Болотка.

— Из танка! Сегодня же! Угоню у русских танк и застрелюсь сегодня же вечером!

Болотка живет в сырой комнатенке на самом верху мрачного лестничного колодца в многоквартирном доме на одной из окраинных пражских улиц. Чуть раньше в тот день я наношу ему визит. Заметив, с какой грустью я гляжу вокруг, он призывает меня не смущаться убогостью обстановки: это его убежище от жены, которым он обзавелся задолго до того, как его театр распустили, а его «декадентские» ревю запретили ставить. Для человека его предпочтений воистину лучше места не найти.

— Молоденьким девушкам, — наставляет меня Болотка, — ужасно нравится заниматься любовью в обстановке убожества.

Он покорен моим твидовым, «в елочку», костюмом и просит его примерить — хочет ощутить себя в шкуре богатого американского писателя. Он сутулый, большой и неуклюжий, с широким, чудовищно бугристым монгольским лицом и острым, как бритва, взглядом, глаза, словно трещины в черепе, и в этих зеленых щелках ясно читается: «Эти мозги опилками не набьешь». Где-то там у него есть жена, даже дети; недавно к жене в квартиру вломились полицейские, конфисковали несколько тысяч томов, и хоть они принадлежали ее отсутствующему супругу, она так сопротивлялась, что ей сломали руку.

— Она настолько вам предана?

— Вовсе нет, она меня ненавидит. Но их она ненавидит больше. В Праге у давно женатой пары есть кого ненавидеть, помимо друг друга.

За месяц до этого на пороге его логова на самом верху лестничного колодца возникли полицейские; они сообщили ему, что в настоящий момент всем главным смутьянам страны выдают документы на выезд. На сборы отводится сорок восемь часов.

— Я им сказал: «А сами-то вы что не уезжаете? По количеству то на то и выйдет, знаете ли. Даю вам сорок восемь часов».

Однако не лучше ли ему было бы уехать в Париж или перебраться через границу в Вену, где он признанный театральный новатор и может снова заняться своим делом?

— У меня в Праге шестнадцать любовниц, — отвечает он. — Как я могу уехать?

Пока он скидывает одежду и облачается в мой костюм, он дает мне халат, чтобы я не замерз.

— В этом вы еще сильнее смахиваете на гориллу, — говорю я, глядя, как он красуется передо мной в моих шмотках.

— А вы даже в задрипанном домашнем халате, — отвечает он, — кажетесь счастливым, здоровым, беззаботным пройдохой.

История Болотки.

— Мне было девятнадцать, я учился в университете. Хотел стать адвокатом, как отец. Год я учусь, а потом решаю отчислиться и поступить в Школу художеств. Сначала, конечно, надо пройти собеседование. На дворе 1950-й год. Мне бы, наверное, и пятьдесят собеседований устроили, но в моем случае хватило одного. Я вошел, а они выложили на стол мое «личное дело». Сантиметров тридцать толщиной. Я им говорю: «С чего оно такое толстое, я столько еще и не жил. У меня биографии с гулькин нос — откуда ж вы взяли всю эту информацию?» Никто мне ничего не объясняет. Я сижу, а они листают папку и говорят: вы не можете отчислиться. На ваше образование расходуются деньги рабочего класса. Вам оплатили год обучения на будущего адвоката. Если бы средства рабочих не были истрачены, я был бы волен передумать и пойти в художники. А так, объясняют они, я не могу подать документы ни в Школу художеств, ни в какое другое учебное заведение; в общем, я сказал «ладно» и пошел восвояси. Мне было наплевать. Не так уж все и плохо. Теперь мне не нужно было становиться адвокатом, у меня было несколько подружек, мой член, книги, а для компанейских бесед водился друг детства, Блеха. Только и его вызвали на ковер. Блеха в то время собирался стать знаменитым поэтом, знаменитым писателем и знаменитым драматургом. Как-то вечером он напился и признался, что он на меня стучит. Они знали, что мы давно дружим, что он что-то пишет, что мы общаемся, вот и завербовали его следить за мной и раз в неделю кропать отчеты. Однако писатель из него был никудышный. Он до сих пор писатель скверный. Они ворчали, что его отчеты — невнятица и бессмыслица. Что он пишет обо мне сплошную белиберду. В общем, я ему сказал: «Блеха, не вешай нос, покажи мне эти отчеты — может, они не так и плохи, как они говорят. Что они в этом понимают!» Но отчеты и впрямь были чудовищные. Он не улавливал сути моих высказываний, путался в показаниях, когда и куда я пошел, да и писал невразумительно. Блеха боялся, что его прогонят, что заподозрят в мухляже и товарищеской выручке. А попади такое в его личное дело — и жизнь ему сломают. Вдобавок все время, которое он мог бы посвятить своим стихам, рассказам и пьесам, уходило на меня. Не удавалось завершить ни одной вещи. Это его сильно огорчало. Он-то думал, что несколько часов в день ему нипочем, что он просто другой дорожкой будет продвигаться к званию заслуженного, потом народного артиста и лауреата Государственной премии за выдающиеся произведения искусства. Что ж, выход был очевиден. Я предложил: «Блеха, давай я буду вместо тебя за собой следить. Мне лучше твоего известно, чем я занимаюсь с утра до вечера, а больше никаких дел у меня нет. Я буду сам за собой следить и сам все записывать, а ты им это передавай как бы от себя лично. А они удивятся: как это, вчера еще писал коряво, а сегодня — ну просто зачитаешься, а ты спиши это на болезнь, дескать, теперь ты выздоровел. Так ты избежишь плохой характеристики в личном деле, а я — твоего общества, сволочуга». Блеха пришел в восторг. Он отдавал мне половину того, что получал от них, и все шло отлично, а потом они решили: такого хорошего стукача и хорошего писателя надо повысить. Он пришел в ужас. Ввалился ко мне и заявил, что раз я его в это втравил, то обязан ему помогать. Теперь его подсылали к смутьянам посолиднее. На его отчетах даже обучали новичков в Министерстве внутренних дел. Он говорил: «Ты на этом уже руку набил, Рудольф, для тебя это дело техники. А у меня для этой работы слишком богатое воображение. Но отказаться я не могу, иначе испорчу себе личное дело, и потом мне аукнется. Я и сейчас могу серьезно пострадать, если узнают, что ты сам пишешь о себе отчеты». Так я в молодости зарабатывал на жизнь. Учил нашего прославленного народного артиста и лауреата Государственной премии за выдающиеся произведения, как писать на простом чешском языке, как видеть и подмечать окружающее. Нелегко это давалось. Этот человек был не в состоянии описать шнурок от ботинка. Ни для чего не мог найти нужных слов. В упор ничего не видел. Бывало, я говорил: «Блеха, так каким был тот приятель — грустным или счастливым, неуклюжим или ловким, курил ли он, предпочитал слушать или говорить? Блеха, ты такой бездарный доносчик, как ты собираешься стать великим писателем?» Это его бесило. Мои шпильки его раздражали. Он утверждал, что от доносительства ему худо и он не в силах писать. Что когда дух его так унижен, творческий дар молчит. У меня все было иначе. Он объяснял это тем, что я лишен высоких художественных идеалов. Вообще любых идеалов. В противном случае я бы не согласился писать доносы сам на себя. Тем более брать за это деньги. Что он потерял уважение ко мне. И что в этом грустная ирония, ведь когда я бросил университет, он сохранил нашу дружбу именно из-за моей честности. Недавно Блеха снова высказался в том же духе. Он обедал с господином Кнапом, еще одним нашим знаменитым народным артистом и лауреатом Государственной премии за выдающиеся произведения искусства, а также секретарем их Союза писателей. Блеха порядком набрался, а когда он набирается, он выходит из берегов и норовит резать правду-матку. Он подошел к столику, за которым я обедал, и спросил, как у меня дела. Заявил, что хочет выручить старого друга в беде, после чего перешел на шепот: «Возможно, через несколько месяцев… но твое вольнодумство, Рудольф, портит все дело. Там, наверху, проявления вольнодумства не одобряются. И все-таки я сделаю для тебя все, что в моих силах…» А потом садится за столик и говорит: «Однако ты не должен распускать по Праге всякие враки обо мне, Рудольф. Все равно никто тебе не верит. Мои книги повсюду. Школьники читают мои поэмы, десятки тысяч человек читают мои романы, по телевизору идут мои пьесы. Распространяя эти слухи, ты лишь выставляешь себя безответственным, озлобленным типом. И, позволь мне это сказать, к тому же слегка чокнутым». Я ему в ответ: «Но, Блеха, я ничего не говорю. Ни одной живой душе ни разу не сказал». А он говорит: «Да будет тебе, дружище, старина, тогда почему все всё знают?» А я ему: «Потому что их дети читают твои поэмы, сами они читают твои романы, а потом они включают телевизор и видят твои пьесы».