Филип Рот – Цукерман освобожденный (страница 17)

Он не стал звонить ни Лоре, ни в полицию, ни во Флориду, а собрался с мыслями и в десять решил позвонить Андре — тот наверняка знал, как поступать с подобными угрозами. Его европейская галантность, струящаяся седая шевелюра, акцент из Старого Света — все это тыщу лет назад обеспечило ему несколько презрительное пот de guerre[22] Метрдотель, но для тех, чьи дела он вел, а не для тех, кому дела перепоручал, Андре Шевиц значил много больше. Андре не только оказывал содействие многим американским и зарубежным писателям, он еще разбирался с манией величия, алкоголизмом, сатириазом и налоговыми трагедиями полутора десятков всемирно известных кинозвезд. По первому зову он летел на съемки, чтобы поддержать кого-то, а раз в несколько месяцев непременно обзванивал разбросанных по всей стране детишек, чьи мамы уехали в Испанию снимать киносагу или папы отправились в Лихтенштейн разбираться со своими фиктивными корпорациями. Летом любой ребенок, разве что не осиротевший вследствие семейного катаклизма, о котором трубили в «Нэшнл энквай-ерер», проводил школьные каникулы с Андре и Мэри в Саутгемптоне; жарким августовским днем нередко можно было наблюдать две-три миниатюрные копии самых часто фотографируемых кинознаменитостей, поедающих арбуз на кромке бассейна Шевицев. Первый болезненный развод Цукермана, развод с Бетси девятью годами ранее был безболезненно проведен для него по ценам магазина «Все за пять и десять центов» адвокатом Андре (и миссис Рокфеллер); два года назад жизнь ему спас оперировавший светских дам хирург Андре, а после лопнувшего аппендикса и перитонита он приходил в себя в гостевом домике Шевицов в Саутгемптоне; обслуживали его горничная и повар Шевицов — и его собственная Лора по выходным, а он подремывал на террасе, нежился в бассейне и снова набрал двадцать фунтов, потерянные за месяц в больнице. И начал писать «Карновского».

А эти угрозы, эти угрозы — абсурд, и чтобы это понять, агент не нужен. Цукерман нашел чистую тетрадь и вместо того, чтобы звонить Андре, стал записывать все, что запомнил о вчерашнем дне. Потому что это его дело: он не покупает и не продает, а видит и убеждается. Как человека его это, может, и угнетает, ну а для его дела? Господи, да для его дела лучше вчерашнего дня и не придумать. Такими делами стоит заниматься каждый день. Мы же вам зубы отбелили! Костюмчики с иголочки! Дерматолог! Алвин, мы не закоренелые преступники, мы люди шоу-бизнеса. Мы так о вас беспокоимся, что решили оплатить вам помощь психиатра. И хотим, чтобы вы посещали доктора Айзенберга до тех пор, пока не излечитесь от невроза и снова станете самим собой. Полностью поддерживаю, говорит Шахтман. Я хожу к доктору Айзенбергу, почему бы и Алвину не походить к доктору Айзенбергу.

Он писал больше часа, записывал каждое слово гневных показаний Пеплера, но вдруг покрылся испариной и позвонил Андре в контору, рассказал в подробностях о телефонных звонках, вплоть до всех «ха-ха-ха».

— Когда ты противостоишь всем искушениям, которые я тебе подкидываю, это я понимаю. Когда ты борешься с тем, какой оборот принимает твоя жизнь, — сказал Андре, утрируя ради сатирического эффекта интонации выходца из Центральной Европы, — не можешь принять того, что с тобой произошло, это я тоже понимаю. Даже если ты сам восстал против своего прошлого, то, что происходит, когда восстаешь против своего прошлого, огорошивает всех. Особенно если речь о мальчике с твоей биографией. Если папа велит тебе быть хорошим, мама велит вести себя прилично, а Университет Чикаго четыре года учит тебя основам гуманизма, да разве был у тебя хоть один шанс на пристойную жизнь? Отправить тебя, шестнадцатилетнего, в такое место! Да это все равно что выкрасть детеныша бабуина из родных джунглей, кормить его на кухне, укладывать спать в свою кровать и разрешать играть с выключателем, одевать его в рубашечки и штанишки с карманами, а потом, когда он вырастет огромным, волосатым и самовлюбленным, дать ему диплом по европейской цивилизации и отправить обратно в джунгли. Могу себе представить, каким очаровательным бабуинчиком ты был в Университете Чикаго. Стучал кулаком по столу на семинарах, писал по-английски на доске, орал на занятиях, что все всё неправильно понимают — наверняка ты всем намозолил глаза. Примерно как и в этой оскорбительной книжонке.

— Андре, что ты хочешь этим сказать? Речь о том, что кто-то угрожает похитить мою мать.

— Я хочу сказать, что превращение дикого бабуина в цивилизованного — жестокий и необратимый процесс. Я понимаю, почему ты больше никогда не сможешь быть счастлив, просто сидя у родника. Но паранойя — это нечто совсем другое. И я хочу тебе сказать, хочу у тебя спросить: как далеко ты будешь позволять своей паранойе себя вести, пока она не уведет тебя туда, куда пожелает?

— Вопрос в том, как далеко уведет их эта оскорбительная книжонка.

— Кого «их», Натан? Натан, сделай мне одолжение, не сходи с ума.

— Вчера вечером мне трижды звонил какой-то ненормальный, угрожал похитить мою мать. Может, я и кажусь психом, но так было. И теперь я пытаюсь сообразить, что предпринять в ответ, чтобы не выглядеть психом. Я решил, что у тебя, человека практичного и циничного, имеется некоторый опыт в подобных вещах.

— Могу одно тебе сказать — такого опыта у меня нет. Среди моих клиентов самые богатые и знаменитые кинозвезды, но, насколько мне известно, ничего подобного с ними не случалось.

— Со мной тоже ничего подобного не случалось. Возможно, поэтому-то я не в себе.

— Это я понимаю. Но ты довольно давно не в себе. С того самого дня, как все началось. За долгие годы общения с нервическими примадоннами я не встречал человека, которого так подавили бы слава и богатство. Я видал, как люди распускались до безобразия, но чтобы кто-то так распускался — никогда. Богатство ему страдания приносит. Почему это?

— Например, потому, что мне звонят всякие ненормальные.

— Так не подходи к телефону. Не сиди у телефона, не жди звонка — и от телефона тебе не будет вреда. Чтобы от автобуса не было вреда, не езди на автобусе. И раз уж ты об этом заговорил, прекрати есть в этих грязных забегаловках. Ты богатый человек.

— Кто сказал, что я ем в грязных забегаловках? «Ньюс» или «Пост»?

— Я сказал. Разве неправда? Ты покупаешь в уличных ларьках жирную курицу, а потом ешь ее руками в пустой квартире. Ешь пастрами в кафе у Шломи, делая вид, что ты — господин Никто из Ниоткуда. И это уже перестало быть очаровательной эксцентричной привычкой, Натан, это начинает попахивать паранойей. И вообще, чего ты добиваешься? Решил задобрить богов? Хочешь показать всем на небесах и там, в «Комментари»[23], что ты просто скромный смиренный ешиботник, а не бунтарь, написавший непристойную книжку? Я все знаю про каталожные карточки, которые ты носишь в бумажнике: подбадривающие цитатки из всяких литературных снобов о том, что слава удовлетворяет тщеславие лишь посредственностей. Только не стоит в это верить. Писатель твоего уровня может получить от жизни куда больше, и не в кафе Шломи. И эти автобусы! Начать с того, что тебе нужен автомобиль с шофером, Натан. У Томаса Манна было авто с шофером.

— Кто тебе это сказал?

— Никто. Я с ним ездил. Тебе нужна девочка, которая будет отвечать на письма и выполнять мелкие поручения. Нужно, чтобы кто-то носил по Мэдисон-авеню твое грязное белье в наволочке — кто-то, но не ты сам. Или хотя бы не поскупись на прачечную, которая белье забирает и привозит.

— Они, когда приезжают за бельем, трезвонят в звонок, это мешает мне сосредоточиться.

— На звонок должна отвечать экономка. Тебе нужен кто-то, кто будет тебе готовить, покупать продукты, разбираться с торговцами, которые ходят по домам. Не нужно тебе возить тележку по «Гристедс»[24].

— Нужно, если я хочу знать, почем фунт масла.

— Зачем тебе это?

— Андре, в «Гристедс» мы, бедолаги-писатели, ходим, чтобы жить настоящей жизнью. Так я держу руку на пульсе народа.

— Хочешь в этом преуспеть, узнай то, что знаю я: почем фунт плоти. Я серьезно. Тебе нужны шофер, экономка, повар, секретарша…

— И где я размещу такую уйму народа? Где я буду печатать?

— Обзаведись квартирой побольше.

— Я только что обзавелся квартирой побольше. Андре, так еще больше абсурда, а не меньше. Я только что сюда переехал. Здесь тихо, у меня здесь полно места, и жить за пять сотен в месяц на Восточной Восемьдесят первой — это тебе не в трущобах жить.

— Тебе нужен дуплекс на Юнион-Нейшнс-плазе.

— Не хочу.

— Натан, ты уже не тот головастый юнец, на которого я наткнулся в «Эсквайре». Ты добился успеха, какой выпадает на долю горстки писателей, так что перестань вести себя так, будто ты из тех, кто ничего не добился. Сначала отгораживаешься от людей, чтобы расшевелить воображение, а затем потому, что расшевелил их воображение. Все умирают от желания с тобой встретиться. Трюдо был здесь и хотел с тобой встретиться. Абба Эбан был здесь и в разговоре со мной упомянул твое имя. Ив Сен-Лоран устраивает большой прием, от него звонили, спрашивали твой телефон. Но разве я осмелюсь его дать? И разве ты туда пойдешь?

— Слушай, я уже встретился с Сезарой. Этого мне на некоторое время хватит. Кстати, скажи Мэри, я получил прощальное письмо из Гаваны. Она может позвонить в журнал «Что носят женщины» и сообщить об этом. Могу прислать им копию письма с посыльным.