Филип Пулман – Таинственные расследования Салли Локхарт. Рубин во мгле. Тень «Полярной звезды» (страница 77)
Однако Джим пришел сюда не за этим. Он хотел встретить леди Мэри.
С того самого похожего на сон дня, когда он видел ее в зимнем саду, его душа прикипела к ней, будто стрелка компаса – к северу. Он слонялся по Кавендиш-сквер, смотрел, как она уходит из дома и приходит, как вспыхивает свет в окне ее комнаты…
Да, он сам признавал, что порядком одурел. Девушки у него, конечно, водились – десятки девушек, официанток, горничных, танцовщиц, наглых и застенчивых, развязных и чопорных. Он знал, как с ними болтать, как флиртовать, кого водить в мюзик-холл, а кого – на реку. Ему никогда не составляло труда вскружить барышне голову. Нет, ничего особенного в его внешности не было, но он постепенно мужал и вырос в грубоватого и красивого парня – хотя большая часть его очарования крылась как раз в энергичности и уверенности в себе. А еще с ним было легко: ему нравилось разговаривать с ними, а не только целоваться. Хотя поцелуи – это да: торопливые, у подвальных ступенек, или подольше – в закулисном сумраке театра или в уединенной беседке в старом Креморн-гарденс за пять минут до закрытия.
Но сейчас все было по-другому. И ладно бы только эта сословная пропасть между ними: она – дочка графа, он – сын прачки. Даже если бы они оказались на одной ступеньке социальной лестницы, он бы все равно относился к ней по-другому – потому что она сама была другая. Каждый ее жест тогда, в зимнем саду, каждый завиток волос, каждый оттенок румянца на щеках, сладость дыхания, когда она наклонилась к нему и зашептала… – все было драгоценно. И он не знал, совсем не знал, что ему с этим делать.
Только смотреть, наблюдать… И вот, наблюдая, он выяснил, что во второй половине дня она часто выезжает. Наверняка в парк, рассудил Джим. Хорошая догадка: куда еще отправиться девушке, если не в парк.
Мимо проехал экипаж. Джим оторвался от листа, который мял и рвал пальцами, и обнаружил, что смотрит прямо на нее.
Леди Мэри ехала по аллее в хорошенькой двухместной коляске. Кучер в цилиндре смотрел прямо перед собой, держа кнут под строго выверенным надменным углом. Она сидела, бессильно откинувшись на подушки. Увидав Джима, она выпрямилась, открыла рот, протянула руку, словно желая заговорить, но экипаж пронесся дальше, и скрыл ее от глаз.
Джим подскочил на месте и даже пробежал несколько шагов вслед, но остановился. Кучер наклонил голову и полуобернулся, словно слушал приказ. Экипаж сбавил ход.
Джим закрыл глаза. В тридцати ярдах впереди стук копыт стих, женский голос произнес пару фраз, и коляска покатила прочь.
Она ждала его под деревьями. На ней было каракулевое пальто, в руках – такая же муфта, на головке – шляпка с темно-зеленой лентой. Господи, она была идеальна! Джим шел к ней, не понимая, как, почему и что вообще происходит. Руки его поднялись, протянулись – ее взлетели навстречу. Потом, вспомнив, кто они такие, смутившись, очнувшись, они замерли в неуклюжем молчании.
Джим стянул с головы кепку – так полагается в обществе леди.
– Я сказала кучеру, что хочу пройтись, – начала она, нервничая не меньше, чем он.
– Симпатичная повозка, – сумел вымолвить Джим.
Она кивнула.
– Вы рот поранили, – сказала и тут же отвернулась и покраснела.
Словно специально условившись о том, они медленно пошли рядышком под деревьями.
– Вы всегда одна выезжаете? – поинтересовался он.
– Вы имеете в виду, без сопровождения? У меня раньше была гувернантка, но ее уволили. У отца сейчас не много денег. Или было не много. О, господи, я не знаю, что делать…
Она сказала это как ребенок – застенчиво, доверчиво, испуганно. Даже в ее удивительной красоте было что-то незаконченное – словно она не знала, что с ней делать; словно ее только что выбросили в этот незнакомый мир, как в море с лодки.
– Сколько вам лет?
– Семнадцать.
– Слушайте, – мягко сказал он, – мы кое-что узнали о Маккинноне.
Она остановилась и закрыла глаза.
– А
– Беллман? Да. Он за ним охотится. Давеча почти поймал – это там я потерял зуб. Не могли же вы надеяться, что все так и останется тайной! И отец ваш знает, правда?
Она кивнула. Они медленно пошли дальше.
– Что же делать? – прошептала леди Мэри. – Я чувствую себя, как в тюрьме. Как будто меня приговорили… наверное, к смерти. Спасения нет, ничего сделать нельзя. Это как ночной кошмар.
– Расскажите мне о Маккинноне.
– Мы познакомились на благотворительном концерте. Он выступал у нас в поместье, недалеко от Незербригга. Нам удалось встретиться еще раз, позже… Наверное, я влюбилась. Это было так внезапно… Мы собирались пожениться и уехать в Америку. Одна женщина, ее звали миссис Бадд, помогла все устроить, нашла юриста… Но когда настала пора уезжать, Алистер все никак не мог решиться, и оказалось, что я не могу получить свои деньги, и у нас ничего нет. Отец хотел добиться, чтобы брак признали недействительным, но оснований для этого не нашлось, так как мы… Мы провели ночь в пансионе, где он остановился. Так что брак был законным во всех отношениях. И остается до сих пор… А теперь…
Голос ее прервался, и она тихо заплакала. Джим ничего не мог с собой поделать – он обнял ее и нежно прижал к своему плечу. Ее волосы были такими мягкими, а сама она – такой легкой… Странное мгновение, почти как во сне. Не успев понять, что он делает, Джим поцеловал ее.
Ничего не случилось. Мгновение настало и прошло. Она слегка отстранилась, и вот они уже снова стоят на расстоянии друг от друга.
– Но ваш отец… – нерешительно начал Джим. – Если он знает…
– Все дело в деньгах, – сказала она. – Мистер Беллман заплатит ему много денег, когда мы поженимся. Я уверена, что он не знает, но все и так очевидно… Отец настолько в долгах, что не посмел отказаться. Он сейчас тоже ищет Алистера. Если они не найдут его…
Она снова не могла говорить – от горя. Джим попытался снова обнять ее, но она уклонилась и покачала головой.
– Если я выйду за мистер Беллмана, я стану преступницей. Двоемужие, или как там это называется… А если не выйду, папа отправится в тюрьму. И я никому не могу рассказать об этом. Если они найдут Алистера, они сделают с ним что-то ужасное, я знаю…
Они шли по аллее. Где-то пела птица. Лучи солнца у нее на лице… ясный зимний свет лишь подчеркивал нежный цвет кожи, тонкие черты лица. У Джима кружилась голова, подкашивались ноги, будто он поправлялся после тяжелой болезни. Он знал, что это мгновение долго не продлится: кучер скоро сделает круг и вернется к ним.
– Тут как у нас, в зимнем саду, – молвила она. – Как будто больше ничего нет. Я с вами, но как будто одна. Жаль, что больше нет парков развлечений, как раньше. Воксхолл или Креморн – помните? Я когда-то ходила туда тайком, смотрела на фонарики на деревьях, на фейерверки, танцы…
– О, Креморн вам бы не понравился. Он был дешевый и претенциозный, а в конце дня, к закрытию, еще и очень грязный. Но по ночам, когда не видно грязи – очень даже ничего. Вам ведь не нравится делать что-то, действовать – только наблюдать? Я прав?
– Да, – кивнула она. – Совершенно правы. Вряд ли я за всю жизнь сделала хоть что-то действительно хорошее.
Она говорила это не для того, чтобы вызвать жалость к себе, просто констатировала факт.
– Но экипаж вы остановили?
– Да. И очень этому рада. Не знаю только, что скажет кучер. Наверное, доложит отцу. Да, точно доложит. Я скажу, что просто захотела прогуляться.
Они прошли еще немного.
– Зато
– На самом деле никакой я не фотограф. Я… пьесы пишу.
– Правда?
– Все время. Только еще никто ни одну не поставил.
– Вы собираетесь разбогатеть?
– Другого выхода у меня нет.
– И стать знаменитым? Как Шекспир?
– Ну, разумеется!
– А о чем ваши пьесы?
– Как у Шекспира – об убийствах.
Правда не о настоящих убийствах, подумал он. Джим еще ни разу не писал про настоящего человека, и чтобы его по-настоящему убили, и про тот тошнотворный ужас, который испытываешь, когда это происходит на самом деле. Это было бы слишком ужасно. Хуже даже чем вампиры… о, гораздо хуже.
Они прошли еще чуть-чуть. Никогда еще он не испытывал такого счастья… и такой печали.
– А знаете, – сказал он, – вы… симпатичная. Красивая. Не могу найти подходящих слов, но я никогда таких, как вы, не видал. Никогда и нигде… Вы самая… вы идеальная.
К его изумлению, глаза девушки наполнились слезами.
– Жаль… – невнятно произнесла она и шмыгнула носом, – жаль только, что больше обо мне нечего сказать. Лучше бы я была переодета… в маске… Все всегда сводится к этому – к
Она сказала это так, будто в этом было что-то отвратительное.
– Просто вы противоположность кое-кому, кого я недавно повстречал, – пояснил свою мысль Джим. – Ну, то есть она не безобразная, нет, просто у нее родимое пятно во всю щеку, и она терпеть не может, когда на нее смотрят. А еще она влюблена в… – «В вашего мужа», чуть было не ляпнул он. – В одного парня и знает, что он никогда не полюбит ее, а больше у нее в жизни ничего нет.
– О, бедняжка, – тихо сказала леди Мэри. – Как ее зовут?
– Изабель. Слушайте, мы намерены остановить старину Беллмана. Вы знаете, чего он добивается? Знаете, чем он занят там, в Барроу? Он – чудовище. Вы не можете, не должны выходить за него замуж! Любой хоть сколько-нибудь годный адвокат запросто докажет, что они вас принуждают, что все это против вашей воли. Никто вас за двоемужие не накажет, уж будьте спокойны. Самое надежное, что можно сделать, это рассказать о вашем браке с Маккинноном. К черту папашины долги! Он сам себя загнал в это болото, а теперь еще и вас ко дну тянет, чтобы купить себе свободу. Но пока все не станет известно, вы все под угрозой – и Маккиннон больше прочих.