Филип Пулман – Прекрасная дикарка (страница 44)
– Работаю дома.
– Приходите в Иордан к шести часам.
– Хорошо.
– А не могли бы вы приступить к работе прямо сегодня? – спросил лорд Наджент.
– Почему бы и нет? Теперь, когда у меня есть инструмент…
– Меня интересует ребенок из монастыря. По какой-то причине наши противники считают, что эта девочка имеет огромное значение, но мы не знаем, почему. Вы сможете задать об этом общий вопрос или понадобятся более точные формулировки?
– И то, и другое, но чем конкретнее вопрос, тем больше требуется времени.
– Тогда задайте общий. Нам необходимо знать, почему этот ребенок так важен. Если удастся хоть немного прояснить дело, вы нам очень поможете.
– Сделаю все, что смогу.
– И еще одно, – продолжал лорд Наджент. – Ваш юный друг, этот мальчик из трактира… Мэтью, или как его там?
– Малкольм Полстед.
– Малкольм. Мы бы не хотели подвергать его опасности, но он может оказаться очень полезен. Не теряйте с ним связи. Можете рассказывать ему все, о чем он сумеет молчать. И поручайте ему все, что сочтете нужным.
И тут произошло нечто странное. Что-то неуловимо изменилось… Что именно – Ханна не поняла, но ей показалось, будто все здесь, кроме нее, посвящены в какую-то тайну, и не хотят смотреть ей в глаза. Не могло же это случиться из-за слов лорда Наджента? Вроде бы, он ничего такого ужасного не сказал… Или она что-то упустила?
Но все уже встали из-за стола и начали прощаться, благодарить хозяев дома, искать свои пальто. Ханна положила алетиометр в ящичек из палисандрового дерева и направилась домой.
– Что это было, Джеспер? – спросила она, уже поворачивая на Вудсток-роуд.
– Они поняли, что он имел в виду, и им это не понравилось.
– Ну, это я и сама заметила. Хотелось бы знать, в чем там дело.
Глава 14. Леди с обезьяной
Когда на следующий день Малкольм явился в монастырь, все сестры были страшно заняты – готовились к пиршеству святой Схоластики. Ну, на самом деле это был не совсем пир, как объяснила в прошлый раз разочарованному Малкольму сестра Фенелла: праздник праздником, но означал он скорее долгие службы в часовне, чем ломящиеся от снеди столы в трапезной.
Никто не ожидал, что Лира станет молиться и петь псалмы вместе с сестрами, но и одну ее, понятное дело, оставлять было нельзя, пока эти самые псалмы, а с ними молитвы и гимны станут возноситься в бесконечность, так что сестру Фенеллу освободили от славословий мертвой святой и отправили присматривать за младенцем, а заодно и готовить вечернюю трапезу.
Малкольм вошел в кухню, как раз когда пожилая монахиня ставила в печь рагу из ягненка. Пантелеймон, деймон малышки, жизнерадостно зачирикал, и Малкольм пододвинулся поближе, чтобы Аста могла сесть на краешек колыбели и устроить спектакль, превращаясь в одну за другой во всех птичек, каких только знала, а Лира с Пантелеймоном хохотали как сумасшедшие, словно это было самое смешное зрелище на свете.
– Мы тебя целый день не видели, а то и два, Малкольм, – заметила сестра Фенелла. – Чем ты занимался?
– Куча дел была! Сестра Фенелла, а можно мне после службы повидаться с сестрой Бенедиктой?
– Только ненадолго, милый. День у нас сегодня суматошный. Может, я сама ей передам, что тебе нужно?
– Ну… Мне, видите ли, надо ее предупредить… но я могу предупредить и вас, потому что это вас всех касается.
– Вот так так! И о чем же ты должен нас предупредить?
Она села на табуретку и пододвинула к себе ближайший капустный кочан. Малкольм задумчиво смотрел, как она неторопливо шинкует капусту старым ножом, откладывая верхние листья и кочерыжку для супа, как берет новый кочан…
– Вы же знаете, что река сейчас стоит высоко? – сказал он. – Все думают, что теперь-то уж, когда дожди кончились, уровень воды спадет, да только дожди скоро вернутся, а река разольется так, как уже дано не разливалась.
– Неужто правда?
– Да. Мне это один цыган сказал. А уж цыгане-то реки знают, они всю воду в Англии знают. Я просто хотел сказать сестре Бенедикте, чтобы она тут все безопасно устроила, и особенно позаботилась о Лире. У вас на этом берегу земля низкая. Я сказал папе, и он велел вам передать, что вы, если что, можете перебраться к нам, в «Форель»… Только там, наверное, место для вас недостаточно святое.
Сестра Фенелла рассмеялась и всплеснула старыми, покрасневшими руками.
– Я уже много кому сказал, – продолжал Малкольм, – да только никто мне не верит. Хорошо бы вам тут у себя завести несколько лодок. Если бы вы могли плавать, вам и потоп бы был нипочем, а так…
– …нас всех просто смоет. Но я бы на твоем месте не беспокоилась, юный Малкольм. Был у нас большой паводок – вот не далее как лет пятьдесят назад, я еще послушницей была, – так весь сад тогда под водой стоял, а вода все прибывала и прибывала, пока не затопила первый этаж дюйма на три, а то и четыре. Я думала, что это чудесное приключение, но монахини постарше расстроились и испугались, так что я помалкивала. Конечно, у меня тогда столько забот не было, да и вода быстро спала… В общем, не стоит слишком уж волноваться: все, что с нами случается, обычно случалось и раньше, а мы милостью Божьей все еще тут.
– У меня есть еще кое-что для сестры Бенедикты… – сказал Малкольм. – Но, наверное, это до завтра подождет. А мистер Тапхаус сегодня тут?
– Я его не видела. Но слышала, что он вроде приболел.
– Ох. Мне ему тоже надо кое-что сказать. Может, пойти проведать его? Да только я не знаю, где он живет.
– Я тоже.
– Ну, значит, придется все-таки добраться до сестры Бенедикты. Когда у них там служба закончится?
Оказалось, что длинная служба завершалась минут через двадцать, а потом сестрам полагался час на отдых, занятия гимнастикой, работу в саду или вышивание, и лишь затем начиналась трапеза. Малкольм решил с пользой потратить это время и поучить Лиру говорить.
– Ну, Лира, слушай. Я – Малкольм. Это совсем просто. Давай, попробуй.
Малышка с серьезным видом уставилась на него. Пантелеймон превратился в крота и зарылся в одеяла. Аста расхохоталась.
– Хватит смеяться! – возмутился мальчик. – Давай, Лира.
Девочка нахмурила лобик и пустила слюни.
– Рано или поздно, у тебя получится, – пообещал Малкольм, промокая ей лицо полотенцем для чайных чашек. – Давай попробуем еще.
Лира опасливо посмотрела на него и ничего не сказала.
– Все равно она для своих лет очень развита, – сказал Малкольм. – Ее деймон превратился в крота, это очень умно! Откуда они вообще про кротов знают?
– Этого тебе никто не скажет, – отозвалась старая монахиня. – Один Господь Всемогущий знает ответ, но это и не удивительно, раз уж он сам все это и сотворил.
– А я помню, как был кротом, – вставил вдруг Герейнт, ее старый деймон, который обычно молчал и только наблюдал за происходящим, чуть склонив набок голову. – Когда я пугался, всегда превращался в крота.
– Но откуда ты узнал о кротах? – спросил Малкольм.
– Ты просто чувствуешь себя как-то
– Гм-м, – сказал Малкольм. – Ой, смотрите, он опять вылез.
Из одеял показалась головка Пана – уже не кротовая, а кроличья. Он держался как можно ближе к Лире, потому что так чувствовал себя в безопасности, но было видно, что ему очень любопытно.
– А знаешь что, Лира? – сказал Малкольм. – Ты можешь научить Пана говорить «Мал-кольм».
Малышка и ее деймон что-то неразборчиво и настороженно залопотали. Тогда Аста превратилась в обезьянку и встала на руки, и она оба снова засмеялись.
– Что ж, хоть ты и не умеешь разговаривать, зато умеешь смеяться, – заметил Малкольм. – Ничего, скоро и говорить научишься. А вот сестра Фенелла – это ты можешь сказать? А?
Девочка повернулась к старой монахине и широко улыбнулась, а ее деймон превратился в белку, совсем как Герейнт, и весело зацокал.
– Какая же она умная! – восхитился Малкольм.
Тут из коридора донеслись голоса, и дверь в кухню отворилась, пропуская сестру Бенедикту.
– А, Малкольм! Я как раз хотела поговорить с тобой. Хорошо, что ты здесь. У нас все в порядке, сестра?
Она на самом деле имела в виду, все ли в порядке с Лирой, но ответа слушать почти не стала. Другая монахиня, сестра Катарина, пришла присмотреть за младенцем, пока сестра Фенелла пойдет в часовню помолиться, – так, по крайней мере, решил Малкольм. Сестра Катарина была юная и хорошенькая, с большими темными глазами, но какая-то ужасно нервная, и Лира в ее присутствии тоже становилась нервной. Совершенно довольной она была только в обществе сестры Фенеллы.
– Пойдем, Малкольм, – сказала сестра Бенедикта. – Нам надо переговорить.
Кажется, он все-таки ни во что не влип – тогда ее голос звучал бы по-другому.
– Я вам тоже хотел кое-что сказать, сестра, – начал Малкольм, когда за ними закрылась дверь ее кабинета.
– Погоди минутку. Помнишь того человека, о котором ты мне рассказывал? С трехногой гиеной?
– Я видел его прошлой ночью, – сказал Малкольм. – Я был у нас в верхних комнатах, искал кое-что, и увидал, как…