Филип Пулман – Прекрасная дикарка (страница 43)
Ханна почувствовала себя неловко, не вполне понимая, почему. Так и не придумав, что ответить, она съела ложечку мороженого.
– Что касается опасности, – подхватил лорд Наджент, – не стану отрицать: она есть. Вернее, возникнет, если кто-то узнает, чем вы занимаетесь. И особенно если станет известно, что болонский инструмент – у вас. Но я приставлю к вам наблюдателя. За болонской толковательницей мы тоже присматривали и благодаря этому смогли вмешаться так быстро. Хотя и недостаточно быстро для того, чтобы ее спасти. Но там мы были крайне стеснены в средствах. Здесь – совсем другое дело. Вы будете под защитой. И не волнуйтесь, наш наблюдатель не станет вам докучать.
– К тому же, – добавил Аль-Каиси, – вы будете знать, что вносите великий вклад в нашу будущую победу в этой тайной войне. Вы знаете, кто наш враг, и понимаете, за что мы сражаемся. Подумайте о том, что поставлено на кон. Свобода слова, свобода мысли, право беспрепятственно изучать любой предмет, какой мы пожелаем, – все это будет уничтожено, если мы проиграем. Как, по-вашему, стоит ли бороться, чтобы этого не случилось?
– Конечно, стоит! – возмутилась Ханна. – И не нужно
Рассердившись, она оттолкнула вазочку, стоявшую перед ней.
– Мы прекрасно это понимаем, – промолвил лорд Наджент. – И, разумеется, понимаем, что своей просьбой ставим вас в чрезвычайно неудобное положение. Но почему бы нам сперва не покончить с этим восхитительным десертом? А затем вы сможете взглянуть на инструмент из Болоньи. Мне было бы очень интересно услышать ваше мнение.
– А сколько вообще существует алетиометров? – спросила Ясмин Аль-Каиси. – Наверное, я должна знать, но, увы, здесь в моем образовании пробел.
Пападимитриу ответил вместо Ханны, у которой рот был занят мороженым:
– Насколько нам известно, пять. Ходят слухи, что есть и шестой, но…
– А почему мы не можем изготовить еще?
– Полагаю, Ханна могла бы рассказать подробнее, но, насколько мне известно, вопрос упирается в тайну сплава, из которого сделаны игла и стрелки. Однако сам прибор – это лишь часть проблемы. Дело в том, что у каждого алетиометра формируется особая связь с одним избранным толкователем. И когда доходит до серьезной работы, нужны двое – прибор и его человек.
– И это лишь одна из множества загадок, которые нам предстоит разгадать, – заметил Аль-Каиси.
Лорд Наджент встал из-за стола и принес Ханне ящичек с потертыми уголками. Похоже, тот был из палисандрового дерева; на крышке виднелся полустертый рисунок, в котором с трудом угадывался какой-то герб.
Ханна подняла крышку и внимательно осмотрела алетиометр, прежде чем вынуть его из выстланного темно-красным бархатом гнезда и поставить перед собой, на белоснежную скатерть. Болонский инструмент оказался толще бодлианского, но его золотой корпус точно так же хранил следы бесчисленных прикосновений и так же ярко сиял в искусственном свете ламп. Тридцать шесть символов были изображены здесь попроще: не разноцветные миниатюры на слоновой кости, а всего лишь безыскусные рисунки черной тушью на белой эмали. Зато они больше походили на знаки исконных философских качеств. В центре шкалы, под иглой и стрелками, красовалась гравюра: солнце в короне лучей.
Ханна почувствовала, как руки сами тянутся к этому новому инструменту, словно к лицу возлюбленного. Оксфордский алетиометр был красивым, богато изукрашенным, и внушал ей огромное уважение и даже благоговейный страх. По сравнению с ним болонский казался кустарным, но каким-то необъяснимым образом подходил ей куда лучше. Он откликнулся с такой готовностью, словно все эти столетия к нему прикасалась только она, Ханна Релф. Словно это под ее руками стерлось золото корпуса и изгладилась насечка с винтов, управляющих стрелками. И как только она это ощутила, больше всего на свете ей захотелось остаться с ним наедине и никогда больше не расставаться.
Ее охватила та расслабленная сосредоточенность, в которой за каждым из тридцати шести символов открывались первые десять-двенадцать уровней толкования, и поставила первую стрелку на изображение ребенка, обозначавшее, среди прочего, самого человека, задающего вопрос. Вторую навела на улей как символ плодотворной работы. Третью – на яблоко, держа в уме тот уровень, на котором оно олицетворяло самый общий вопрос любого рода. Подобрать более точные символы без книг она не могла, но должно было хватить и этого: принять ей предложение «Оукли-стрит» или нет?
Игла тотчас завертелась, и Ханна успела насчитать шесть оборотов, прежде чем та окончательно замерла напротив изображения марионетки. Шестой уровень в спектре марионетки при таком простом вопросе означал всего-навсего «да». Принять.
Ханна подняла голову, сделала глубокий вдох и заморгала, выходя из транса. Остальные молча смотрели на нее.
– Хорошо. Я согласна, – сказала она.
От нее не укрылись облегчение и радость, отразившиеся на лицах всех присутствующих. Даже Пападимитриу заулыбался, как мальчишка при виде долгожданного подарка. Вот только Ханна не стала говорить им, как охотно откликнулся инструмент на ее руки и что оксфордский алетиометр никогда не вел себя так послушно.
Впрочем, подумав об этом, она тут же увидела новую проблему.
– Но есть одно «но».
– Какое? – спросил Пападимитриу.
– С бодлианским алетиометром я могла нормально работать только потому, что в библиотеке есть все необходимые книги с толкованиями глубоких уровней. В памяти я могу удержать от силы дюжину уровней для каждого символа, не больше. Если я покину исследовательскую группу, то больше не смогу пользоваться книгами: библиотекари заподозрят, что у меня есть доступ к другому алетиометру. А без книг от меня будет мало проку.
Все взоры устремились на Пападимитриу. Откуда-то потянуло ароматом кофе.
– На первый взгляд, это и впрямь большая проблема, – согласился Пападимитриу. – Но раздобыть нужные книги не составит особого труда, это вам не алетиометр. Я сам займусь этим и постараюсь собрать все, что вам может понадобиться.
– Если пройдет слух, что вы скупаете такие книги, найдутся люди, которые сумеют сложить два и два, – возразила Ясмин. – Там недавно пропал алетиометр, а тут оксфордский профессор начинает охоту за книгами, которые…
– Это будет не
– Можно пустить в ход
– Зеленую бумагу? – переспросила Ханна.
– Ложные слухи. Когда «Оукли-стрит» только начинала свою деятельность, ложные планы записывали на зеленой бумаге, чтобы не путать с настоящими. Традиция исчезла, но выражение осталось. Одним словом, можно распустить слух, что мы уже нашли пропавший инструмент и он у нас. Или что нам удалось сделать новый алетиометр, или даже несколько. Зеленая бумага – очень полезная штука.
– Все понятно, – кивнула Ханна. – Но разрешите, я снова вернусь к прозе жизни?
– Будьте так любезны.
– Мне понадобится какой-то источник дохода. Конечно, я могла бы вернуться к преподаванию, но тогда у меня останется не так уж много времени на работу для «Оукли-стрит».
– С этим я разберусь, – пообещал лорд Наджент. – Например, вы получите наследство от дяди, с которым были едва знакомы. Или что-нибудь в этом роде. Мы, конечно, не богачи, но с голоду умереть вам не дадим.
– Очень на это надеюсь, – отозвалась Ханна.
Только сейчас она заметила, что пальцы ее до сих пор поглаживают корпус алетиометра. Сделав над собой усилие, она убрала руки от инструмента и взяла чашку с кофе.
– И еще кое-что насчет прозы жизни, – подала голос Ясмин Аль-Каиси. – У вас дома есть сейф?
– Нет, – ответила Ханна и рассмеялась. – У меня нет ничего ценного.
– Теперь есть. Через два-три дня к вам приедут и установят какое-нибудь новое оборудование… Ну, например, котел центрального отопления. Разумеется, это будет не котел, а сейф. И как только его привезут, пожалуйста, храните алетиометр в этом сейфе.
– Я поняла, – кивнула Ханна, а про себя подумала: «Надо будет сказать, чтобы поставили его на втором этаже – на случай наводнения». И эта мысль тут же потянула за собой следующую. – Скажите, лорд Наджент, а есть среди агентов «Оукли-стрит» кто-нибудь по имени Фардер Корам?
– Нет, – ответил он.
«Любопытно, – подумала Ханна. – Кто-то из них врет, и, сдается мне, это лорд Наджент. Ну да ничего, можно будет спросить алетиометр».
– А Жерар Боннвиль? – спросила она вслух. – Он имеет какое-то отношение к нашему делу?
– Физик Боннвиль?
– А он физик? Не знала. У него деймон – гиена без ноги.
– Он был ведущим исследователем по проекту Русакова. Ну, знаете, Пыль и все в этом роде. А потом сбился с пути, попал в тюрьму. Кажется, за преступление на сексуальной почве. А откуда вы о нем знаете?
– Насколько я поняла, он сейчас в Оксфорде. Побывал в трактире у отца Малкольма, и Малкольм о нем упомянул. Но вот еще вопрос: как мы будем поддерживать связь? Прежним способом?
– Нет, – сказал Пападимитриу. – Нам с вами нужно условиться о регулярных встречах и придумать для этого убедительную причину. Ну вот, например: в качестве независимого исследователя, которым вы теперь станете, вы советуетесь со мной по поводу книги, которую собираетесь написать. И мы встречаемся, чтобы поговорить о ваших исследованиях. Что-нибудь в этом роде. Что вы обычно делаете в субботу после обеда?