Филип Норман – Джордж Харрисон. Битл поневоле (страница 3)

Нарастает волнение: приближается кульминация – выход самих экс-битлов. Первый – Ринго с песней “Photograph”, написанной в соавторстве с Джорджем и ставшей самым продаваемым синглом в его сольной карьере, затем “Honey Don’t” Карла Перкинса из альбома Beatles For Sale (в то время они еще частично оставались кавер-группой), в которой прозвучало очередное соло Джорджа, обреченное врезаться в память – ответ на “как бы кантри” – возглас Ринго: “Эй, давай, Джордж, зажги разок для меня…” (“Aw, rock on, George, one time for me…”)

То, что следующим выступит Пол Маккартни, никого не удивляет. Хотя документальные кадры их с Джорджем трений на сессиях Get Back стали олицетворением распада Beatles, и оба до конца восьмидесятых оставались в натянутых отношениях, помирились они задолго до того, как Джордж заболел. Но немногие осознают глубину этого примирения.

Последним ударом для Джорджа стала невозможность провести последние дни во Фрайар-Парке, потому что вуайеристы из СМИ разбили лагерь у ворот особняка в ожидании смерти хозяина. И тогда Пол предоставил Джорджу свой дом в Лос-Анджелесе – убежище, до которого папарацци так и не добрались.

Сегодня концерты Пола обычно включают песни, ассоциирующиеся и с Джоном, и с Джорджем; отсюда возникли некоторые легкие споры по поводу сет-листа, составление которого в целом обошлось без борьбы болезненных эго. Изначально Эрик Клэптон казался естественным выбором для исполнения “Something”: Джордж посвятил ее своей жене Патти, за которой Клэптон в тот момент уже активно ухаживал. А Полу доставались “For You Blue” с Let It Be и All Things Must Pass. Однако Маккартни настаивал, что “Something” должен спеть именно он: ведь он много раз исполнял эту песню со сцены, подыгрывая себе на укулеле, которое ему подарил Джордж.

Принимается дипломатическое решение – поделить вокал. Пол начинает: “Something in the way she moves…” под аккомпанемент укулеле, в слегка ускоренном темпе и рубленом ритме; с третьего куплета вступают Клэптон и его гитара, и песня начинает звучать более привычно. То же происходит с “While My Guitar Gently Weeps” – Пол играет фортепианное вступление, которое под его пальцами звучит более драматично, чем самая слезливая гитара, Клэптон добавляет новую версию пронзительного соло, которое он когда-то сымпровизировал как приглашенный музыкант на битловском “Белом альбоме”. И Пол все равно получает “For You Blue” и “All Things Must Pass” – и когда он поет последнюю, не видно ни намека на пренебрежение, с каким он когда-то отнесся к этой песне.

Но если Джордж – там, где он сейчас, – возможно, слегка нахмурится по этому поводу, то Билли Престон наверняка вернет ему улыбку своей версией “My Sweet Lord”, которую Джордж с радостью признал бы намного лучшей, чем его собственная. И его точно позабавит мрачная ирония того, что в финале шоу все участники концерта дружным ансамблем исполняют “Wah-Wah” – песню, написанную в тот день, когда он ушел с сессий Get Back с намерением никогда не возвращаться (хотя с большой неохотой вернулся на следующей неделе).

Так что последние слова Джорджа на “Концерте для Джорджа” увековечивают момент, когда “битл эконом-класса” наконец достиг вершины:

  Ты сделал меня такой большой звездой,   Оказавшись в нужном месте в нужное время,   И я знаю, какой прекрасной может быть жизнь,   Если я останусь свободным.

Но это еще не совсем конец. В неожиданной коде Джо Браун возвращается с укулеле настолько маленьким, что ему приходится играть на нем почти как на скрипочке, держа под подбородком. И звучит на этот раз не рок-классика и не какое-то вселенское прощальное слово, а песенка Ишема Джонса и Гаса Кана “I’ll See You In My Dreams”, написанная в 1924 году – кто-то мог бы назвать ее простодушной кокни-версией шекспировского “Доброй ночи, о милый принц”[1].

И пока дребезжащие звуки укулеле дерзко отдаются эхом в пространстве, задуманном для великих оркестров и хоров, все каким-то образом понимают – именно этот момент вечера больше всего понравился бы тому, кому он посвящен.

Часть первая

Глава 1

“Береги его, потому что он будет особенным”

Скромные дома детства Джона и Пола в пригородах Ливерпуля давно встали в один ряд со средневековыми замками, великими загородными усадьбами и историческими монументами, которые сохраняет для потомков Национальный фонд Британии, – хотя каждый из них представляет собой скорее место поклонения, чем памятник истории.

Подобной чести не было оказано крайне скромному домику, в котором родился Джордж. Дом по адресу Арнольд-Гроув, 12 в районе Уэйвертри, в паре миль от владений Леннона и Маккартни, остается частным жильем и по необъяснимой причине не удостоился даже памятной таблички[2]. Это памятник без официального паспорта; святыня без святого с битловской челкой; тем не менее множество паломников со всего мира находят сюда дорогу и поклоняются Джорджу на расстоянии, с тротуара.

Родители Джорджа, Гарольд и Луиза (урожденная Френч), переехали в дом № 12 по Арнольд-Гроув сразу после свадьбы в 1931 году; арендная плата составляла десять старых шиллингов в неделю (около 28 фунтов в сегодняшних деньгах). Через несколько месяцев Луиза родила здесь дочь, которую назвали в честь матери, а затем двух сыновей, Гарри и Питера, в 1934-м и в 1940-м.

Джордж родился 25 февраля 1943 года в той же комнате – и в той же постели – что и двое его братьев и сестра. До окончания Второй мировой войны оставалось еще больше двух лет, но судьба уже отвернулась от нацистской Германии и бомбардировки ливерпульских доков и военно-морских объектов, обрушившиеся на город в ходе “Блица” в 1940 году, давно закончились. Ушли в прошлое воющие в сумерках сирены воздушной тревоги и ужасные ночи в хлипких “приютах Андерсона”[3] или просто под столом у себя дома.

Одиннадцатилетняя сестра Луиза взяла Джорджа на руки, когда ему было всего восемь часов. Она навсегда запомнила слова матери: “Береги его, потому что он будет особенным”.

Отец зарегистрировал рождение сына и назвал его Джорджем, даже не посоветовавшись с матерью. “Если это имя годится для короля [Георга VI], – заявил Гарольд, – то сгодится и для него”.

Как ни парадоксально, самыми интимными знаниями о ранних годах Джорджа мы обязаны ему самому – человеку, который всегда был маниакально одержим приватностью.

В 1995 году “Битлз” совершили камбэк, которого поклонники ждали более четверти века, выпустив мультимедийный проект Anthology – комплект двойных альбомов с неопубликованными студийными дублями и другими раритетами плюс документальный фильм с участием всех трех еще живых участников, наконец оставивших былые распри в прошлом.

Одновременно была выпущена книга большого формата, в которой битлы рассказывали свои историю в словах и картинках; в случае Джона слова были вынужденно взяты из его старых интервью и других источников, но остальные специально наговорили для проекта автобиографические монологи. В “стендапах” для документального фильма Джордж держится со своей обычной настороженной сдержанностью, сквозь которую периодически прорывается горечь, но его воспоминания о детстве в книге оказались неожиданно подробными и сердечными.

Это детство начинается в обстановке, которая больше напоминает конец XIX, чем середину XX века: крошечный таунхаус в рядной застройке, неотличимый от десяти тысяч других домов по всему Ливерпулю, с двумя тесными комнатками внизу и двумя наверху. Прямо с улицы попадаешь в переднюю комнату, которой, несмотря на острую нехватку места, была отведена роль “парадной” гостиной, использовавшейся только по особым случаям. “В ней был шикарный линолеум и гарнитур из трех предметов – диван и два кресла. Там стоял ледяной холод, и туда никто никогда не заходил”.

Семейная жизнь была втиснута в заднюю кухню-гостиную, где двое взрослых и четверо детей уживались на пространстве максимум десять на десять футов [ок. 9 м²]. Маленький угольный камин за железной решеткой был единственным в доме источником тепла; ни ванной, ни внутреннего туалета в квартирке не имелось. На стене у задней двери висела жестяная ванна, которую в строго определенные дни купания ставили перед камином и наполняли из чайников и кастрюль, нагретых на газовой плите.

Задний двор, в котором находился уличный туалет, был в основном вымощен кирпичом, однако здесь нашлось место для узкой цветочной клумбы и густонаселенного курятника. Ворота – их никогда не запирали – выходили в “джиггер” (узкий проход позади рядной застройки), а “чуть вниз по маленькому переулку располагалась бойня, где пристреливали лошадей”.

Как и бесчисленное множество других ливерпульских мужчин, Гарольд Харгривз Харрисон откликнулся на зов моря, поступив на работу в судоходную компанию White Star Line (самым знаменитым ее судном был “Титаник”), где дослужился до должности стюарда первого класса. С рождением старшего сына Гарри он навсегда сошел на берег и после восемнадцати месяцев на пособии (дело было в разгар Великой депрессии) нашел работу на темно-зеленых двухэтажных ливерпульских автобусах – сначала в качестве кондуктора, а потом и водителя.

Там Гарольд и проработал до конца своей трудовой жизни, никогда не получая больше 7 фунтов 10 шиллингов в неделю [сегодня ок. 450 фунтов]. Тем не менее Джордж не чувствовал себя бедным или обделенным; его детство – в отличие от будущих товарищей по Beatles – не было омрачено никакими семейными травмами или ссорами родителей; брак Гарольда и Луизы оставался счастливым; его старшие сестра и братья ладили с родителями и друг с другом, и все были одинаково добры к нему. У Луизы имелась многочисленная родня, и это означало, что у Джорджа было множество дядей, теток и кузенов, а ее мать, в годы Первой мировой служившая фонарщицей, жила на Альберт-Гроув, прямо за углом.