Филип Фармер – Венера на половинке раковины. Другой дневник Филеаса Фогга (страница 40)
В результате их с Саймоном обвинили в хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и покушении на убийство. Услышав это, Саймон лишь всплеснул руками.
– Уже второй раз я ничего не сделал, лишь пытался избежать насилия, и тем не менее меня обвиняют в пособничестве! А попытайся я оттащить тебя от Шаши, как меня обвинили бы в злодейском нападении на тебя.
– Гулгеасиане озабочены недопущением насилия, – изрекла в ответ Чворктэп, как будто это оправдывало их действия.
Суд над Чворктэп получил столь же громкую огласку, как и суд над Саймоном. Саймон читал о нем в газете. Радзиг, вняв советам Чворктэп, произнес блестящую речь в ее защиту.
– Ваша честь, леди и джентльмены присяжные заседатели! Благодаря недавно принятому закону, призванному ускорить рассмотрение дел и разгрузить суды, защите и обвинению предоставляется не более трех минут для изложения своей позиции.
– У вас осталось две минуты, – сказал судья Ффресидж, глядя на шахматные часы.
– Дело моего клиента, если изложить его в двух словах, сводится к следующему. Гулгеасианский закон, в котором прописаны условия экстрадиции пришельцев на их родные планеты, касается лишь «его» и «ее». Мой клиент робот, и поэтому она – «оно».
Более того, согласно этому закону пришелец должен быть выслан назад на его или ее родную планету. Моя клиентка была
Все, кто был в зале, оторопели. Первым пришел в себя старый лис Бамхегруу.
– Ваша честь! Если Чворктэп – это «оно», почему мой многоуважаемый коллега, говоря о ней, употребляет местоимение «она»?
– Но ведь это очевидно! – возразил Радзиг.
– Вот и я о том же, – произнес Бамхегруу. – Даже если она машина, у нее есть пол. Иными словами, из «оно» она была превращена в «нее». Более того, ее половой аппарат это не просто сугубо механическое устройство. Я могу представить свидетелей, которые подтвердят, что она получает удовольствие от секса. Может ли машина получать от секса удовольствие?
– Если ее снабдили половыми органами, то да, – заявил Радзиг.
Судья внезапно вспомнил, что забыл нажать на кнопку шахматных часов.
– В деле появились новые факты, – заявил он, – которые требуют изучения. Я объявляю перерыв. Приведите обвиняемую ко мне в кабинет, чтобы я мог подробно осмотреть ее.
– Что там было между тобой и судьей? – спросил Саймон, когда Чворктэп вернулась в камеру.
– А как ты думаешь?
– Почему-то все отвечают на мои вопросы вопросами.
– Скажу лишь, – ответила Чворктэп, – что он довольно энергичный старикан.
Прежде чем ее увели, Чворктэп успела кое-что шепнуть на ухо Бамхегруу. На следующий день судью арестовали, и ему было предъявлено обвинение в машиноложестве. В качестве адвоката Ффресидж нанял Радзига, и блестящий молодой юрист заявил, что его клиент не может быть взят под стражу, пока не будет официально установлено, что Чворктэп является машиной. Гулгеасианский Верховный суд взял это дело под свой контроль. А пока Ффресиджу было отказано в домашнем аресте, ибо одновременно ему было предъявлено обвинение в адюльтере.
Радзиг воспользовался тем же доводом, что и ранее. Если Чворктэп машина, то как мог судья совершить адюльтер? Ибо под адюльтером закон однозначно понимал совокупление двух взрослых особей, не связанных узами брака.
Верховный Суд взялся изучать и это дело тоже.
Тем временем Радзиг и Бамхегруу тоже были арестованы, хотя и по разным обвинениям. Их поместили в одну камеру с судьей, и это трио развлекалось тем, что устраивало потешные судебные заседания. Со стороны они производили впечатление вполне довольных жизнью обывателей, из чего Саймон заключил, что законникам куда интереснее сам процесс, нежели торжество закона.
Пока Чворктэп дожидалась решения Верховного суда, она содержалась под стражей, будучи обвиняемой в сопротивлении законному аресту, хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и незаконном бегстве.
Прошло двадцать лет.
Дела Саймона и Чворктэп так и не были рассмотрены, потому что члены Верховного суда отбывали длительные сроки, а новые судьи не справлялись с огромной горой дел.
Саймон в конце концов преодолел свое смущение перед предками, что тотчас положительно отразилось на его сексуальных отношениях с Чворктэп.
– Этих сластолюбцев, любителей порнушки, похоже, уже не исправить, – заявил он. – Нет, Людовик XIV меня не удивил. Но чтобы Коттон Мэзер?..
Коттон Мэзер (1663–1728) был бостонским пуританином, продвигавшим религиозные взгляды, считавшиеся устаревшими даже в его собственном времени. Большинство современников Саймона думали о Мэзере – если думали вообще – как о бешеном псе, страдавшем теологической водобоязнью. Его обвиняли в подстрекательстве охоты на Салемских ведьм, хотя на самом деле он был куда справедливее судей и осуждал казни невинных девушек. Пылая страстью к чистоте и непорочности, он искренне желал обратить людей в единственно верную религию, истинную для всего мира. Он высмеивал обращение в христианство чернокожих рабов и воспитание детей, хотя толком не знал ни о черных рабах, ни о детях. Да и о христианстве, если на то пошло.
Как и большинство людей, его нельзя было назвать целиком и полностью дурным человеком. Так, например, он выступал за прививки против оспы в то время, когда все ополчились против них, потому что это было нечто новое. Более того, какой-то закоснелый противник прививок швырнул в его дом бомбу. Его любил Бен Франклин, а старина Бен хорошо разбирался в людях. Когда Коттон не был занят сжиганием ведьм, он раздавал еду и библии заключенным и старикам. Это был зелот, который всем сердцем стремился к тому, чтобы Америка стала чистой и честной страной. Разумеется, он проиграл эту битву, что, впрочем, никто не ставил ему в упрек.
Коттон также питал страсть к сексу, о чем говорят три его брака и пятнадцать детей. Впрочем, Саймон вел свое происхождение не от одного из двух Мэзеров, переживших своего отца. В числе его праматерей была чернокожая служанка Мэзера, которую тот обрюхатил, пытаясь обратить в свою веру. Столь резкий переход от религии к сексу удивил как самого Коттона, так и его чернокожую пассию, хотя, по идее, напрасно. Увы, ни он, ни она не удостоились милости жить в более позднее время, когда было доказано, что секс – лишь обратная сторона того, что принято называть религией.
Впрочем, воздадим Коттону должное. В своем грехопадении он винил исключительно самого себя и приложил все усилия к тому, чтобы мать и дитя ни в чем не нуждались, хотя и отослал их за сто миль от города, в котором проживал.
Поразмышляв об этом, Саймон решил, что ничего удивительного в любви Коттона к порнушке нет.
Под конец тридцати лет ситуация сложилась так, как и предсказывала Чворктэп, а после того, как это произошло, все поняли, что катастрофа была неизбежна. Все население планеты, за исключением президента, очутилось за решеткой. Никого не реабилитировали, потому что все реабилитаторы были арестованы. Не считая того факта, что общество лишилось всех своих членов, за исключением одного, оно, тем не менее, функционировало весьма эффективно. Более того, экономическая ситуация складывалась лучше, чем когда-либо. Хотя пища была простой и скудной, никто не голодал. Доверенные лица на фермах производили ее в достаточных количествах. Надзиратели, которые также исполняли роль доверенных лиц, держали все под контролем. Управляемые доверенными лицами фабрики, на которых трудилась дешевая рабочая сила, выпускали убогую, но в целом крепкую одежду. Короче говоря, никто не снимал сливки, однако никто и не бедствовал. Все делилось по справедливости, и каждый получал свою долю, ибо в глазах закона все заключенные были равны.
Когда президентский срок близился к концу, он назначил себя главным надзирателем. Разумеется, кто-то возмутился, что дескать, это назначение является чисто политическим. Увы, что-то сделать по этому поводу было невозможно. Чтобы дать пинок под зад главному надзирателю, нужен был новый президент, а его не было. Более того, не было никого, кто мог бы теоретически претендовать на его место.
– Все это прекрасно, – сказал Саймон Чворктэп, – но как нам выбраться отсюда?
– Я изучала в библиотеке юридические книги, – сказала та. – Юристы, составлявшие законы, страдали многословием, что в принципе ожидаемо. Однако даже то, что вместо простых и понятных фраз они предпочитали маловразумительные и замысловатые выражения, может сослужить нам службу. Закон говорит, что пожизненное заключение длится в течение «естественного срока жизни». Определение «естественного срока жизни» исходит из самого экстремального случая долголетия в истории этой планеты. Самый старый человек, когда-либо живший на Гулгеасе, умер в возрасте ста пятидесяти шести лет. Нам нужно лишь дождаться окончания этого срока!!
Саймон простонал, но не утратил надежды. Проведя в тюрьме сто тридцать лет, он обратился к главному надзирателю с прошением о повторном рассмотрении его дела. Главный надзиратель, потомок первоначального, удовлетворил его прошение. Саймон предстал перед верховным судом, состоящим из доверенных лиц и их потомков, и изложил свой случай. Его «естественный срок жизни», заявил он, давно истек. Он землянин, и его следует судить по земным стандартам. На его планете никто не живет больше ста тридцати лет, и он может это легко доказать.