Филип Фармер – Венера на половинке раковины. Другой дневник Филеаса Фогга (страница 39)

Саймону их ссора была крайне неприятна, однако он извлек из нее один урок: если он когда-нибудь пожелает избавиться от кого-то из предков, ему будет достаточно подтолкнуть другого к ссоре. Особенно легко это будет сделать с родителями.

Когда он был ребенком, родители им почти не занимались. Его воспитывала череда гувернанток, из которых ни одна не задерживалась в их доме долго, так как мать подозревала, что отец крутит с ними амуры. И была на все сто процентов права. В результате в детстве у Саймона по большому счету не было ни отца, ни матери. Он в буквальном смысле был сиротой при живых родителях. Когда он вырос, то сделал себе имя как музыкант. По этой причине они окончательно отвернулись от него. В их глазах человек, зарабатывающий на жизнь игрой на банджо, был самой низшей формой жизни из всех возможных. И вот теперь они страшно злились на него за то, что вместо них он предпочитал общаться с другими предками. Если же Саймон заговаривал с кем-то из них, второй родитель, разумеется, продолжал злиться, что внимание сына досталось другому.

На самом же деле они задались целью завладеть его телом, чтобы жить полноценной жизнью. Как и предки шалтуниан, они требовали выделить им равное время.

Впрочем, едва только Саймон обнаружил способ решения проблемы, как ему тотчас полегчало. Всякий раз, когда кто-то из родителей умудрялся сломить его сопротивление и начинал на него орать, он просто открывал дверь, выпуская второго.

– Убирайся! Я был(а) первым(ой)! – заходились в крике отец или мать.

– Да пошел ты в задницу, старый похотливый козел!

Или:

– Катись колбаской, жирная свиноматка!

– Я была здесь первой. К тому же я его мать!

– Хороша мамаша! Только и знала, что швырялась в него первым, что подвернется под руку.

И так далее в том же духе.

Если ссора начинала затухать, Саймон какой-нибудь колкой репликой подливал масла в огонь, и та разгоралась с новой силой. В конце концов, оба удалялись со сцены и со злостью захлопывали за собой двери каждый своей ментальной камеры. Саймон это просто обожал. Он сполна платил им за все то равнодушие и унижения, что натерпелся в детстве.

Увы, эта техника имела один малоприятный побочный эффект. Как правило, эти сцены заканчивались для Саймона жуткой головной болью. Из-за всех этих кипящих злостью клеток в его теле у него подскакивало давление. Теперь понятно, рассудил он, откуда у него постоянные мигрени. Их причина – свары предков.

Саймон беседовал с сотней королей и генералов, и большинство высокопоставленных господ оказались редкими мерзавцами. Из философов только Гераклит и Диоген были способны изречь что-то стоящее. Так, например, Гераклит считал, что «невозможно дважды войти в одну и ту же реку», что «путь вверх и путь вниз – это одно и то же» и что «характер определяет судьбу».

В глазах Саймона эти три изречения представляли куда большую ценность, нежели сотни массивных томов сочинений Платона, Фомы Аквинского, Канта, Гегеля и Грубвица.

Диоген, как известно, жил в бочке. Покорив весь известный на тот момент мир, Александр Великий скромно пришел к философу и спросил, может ли он для него что-нибудь сделать.

– Да, – ответил Диоген, – отступи в сторону, ты загораживаешь мне солнце.

Впрочем, прочая их «мудрость» была набором суеверной чуши.

Под конец их пятилетнего пребывания в тюрьме настал день, когда у Саймона должно было состояться рассмотрение его дела. Чворктэп обещали судить в тот же день. Однако какой-то писарь допустил в бумагах ошибку, поэтому суд над ней был перенесен на следующий год.

Бамхегруу, старый, но блестящий прокурор, предъявил Саймону обвинения. Землянин споил своих питомцев, превратив их в алкоголиков, хотя отлично знал, что они всего лишь безгласные животные и не способны защитить себя. Как виновный в пособничестве жестокости, он должен понести наказание по всей строгости закона.

Адвокатом Саймона был молодой, но блестящий Репносимар. Он говорил вместо своего подзащитного, поскольку тому не позволили даже открыть рта – согласно местному закону обвиняемый не имел права давать показания. Считалось, что он не может быть надежным свидетелем, так как пребывал под влиянием эмоций, и ради спасения собственной шкуры легко мог солгать.

Репносимар произнес длинную, остроумную, слезливую и страстную речь. Впрочем, ее вполне можно было свести к трем предложениям. Возможно, так и следовало сделать. Даже Саймон время от времени кивал в знак согласия.

Вот ее суть. Животные, и даже некоторые машины, наделены зачаточной свободой воли. Его клиент, Космический Странник, был твердо убежден, что не в праве ей мешать. Поэтому он не препятсвовал другим посетителям бара угощать своих питомцев спиртным, которое те могли на свое усмотрение либо принять, либо отвергнуть. К тому же, его питомцы большую часть времени страдали от скуки. Иначе почему они все время спали, когда вокруг них не происходило ничего интересного? Саймон позволил анестезировать своих питомцев алкоголем, чтобы те могли спать дольше и не знать скуки. Кроме того, следует особо подчеркнуть, что, когда животные пили алкоголь, это доставляло им видимое удовольствие.

Какой бы положительный эффект ни произвела эта речь, он был бесповоротно испорчен. Не успел Репносимар подвести итог, как сам был арестован. Расследованием было установлено, что Репносимар и его частный детектив Лодпеарк, чтобы снять со своих клиентов обвинения, нередко прибегали к незаконным методам. Последние включали в себя незаконное проникновение, взлом замков и сейфов, запугивание, подкуп, использование подслушивающих устройств, похищение людей и откровенную ложь.

Лично Саймон считал, что на такие мелочи можно спокойно закрыть глаза. Большинство клиентов Репносимара были невиновны. Не прибегай их адвокат ко всем этим крайним мерам, несчастные точно схлоптали бы длительные сроки. Хотя, по большому счету, они уже их отсидели. Правда, по другим обвинениям, таким как превышение времени парковки, кражи в супермаркетах и вождение автомобиля в пьяном виде.

В качестве нового зашитника судья Ффресидж назначил Саймону необстрелянного выпускника юридической школы. Юный Радзиг произнес длинную и страстную речь – слушая ее, судья даже умудрился не уснуть – чем снискал себе репутацию талантливого, перспективного адвоката. По ее завершении присяжные устроили ему бурную овацию, а прокурор попытался переманить его к себе в надзорные органы. Присяжные на десять минут удалились на совещание, а когда вернулись, то огласили вердикт.

Саймон оторопел. По каждому пункту обвинения он приговаривался к пожизненому сроку заключения, причем, отбывать их он должен последовательно.

– Я думал, мы выиграем дело, – шепнул он Радзигу.

– Мы одержали моральную победу, а это самое главное, – ответил тот. – Теперь все сочувствуют вам, но поскольку вы, вне всякого сомнения, были виновны, то присяжные вынесли единственно возможный в данных обстоятельствах вердикт. Но не переживайте! Думаю, ваш случай приведет к тому, что закон будет пересмотрен. Я подам аппеляцию в суд высшей инстанции, и почти уверен, что тот объявит закон, на основании которого вам вынесен приговор, противоречащим конституции.

– И сколько времени это займет? – спросил Саймон.

– Около тридцати лет, – бодро ответил Радзиг.

Саймон врезал Радзигу кулаком в нос, за что ему были предъявлены новые обвинения в хулиганском нападении, нанесении тяжких телесных повреждений и покушении на убийтсво. Вытерев кровь, Радзиг посоветовал Саймону поберечь нервы. Эти обвинения он также с него снимет.

Поскольку ему предстоял суд по новой статье, Саймон вместо тюрьмы вновь вернулся в следственный изолятор.

– Мне вкатили пожизненное. Боюсь, тухнуть мне в здешней тюряжке как минимум десять тысяч лет, – пожаловался он Чворктэп. – Лично меня такая перспектива не вдохновляет. А тебя?

– Пожизненное заключение еще ничего не значит, – ответила Чворктэп. – Тебя в любой момент могут реабилитировать и выпустить на свободу.

Увы, Саймон не питал особых надежд и иллюзий. С одной стороны, государство выделяло огромные деньги на строительство колледжей, в которых будет вестись подготовка реабилитаторов. С другой – президент отказывался их тратить, утверждая, что в противном случае это приведет к инфляции. К тому же деньги были нужны на увеличение штата полицейских и строительство новых тюрем.

Саймон запросил график реабилитаций. Стоило ему найти в списке свое имя, как его обычно жизнерадостное сердце сникло. До включения в программу ждать ему предстояло не менее двух десятилетий.

Тем временем обстановка в их камере накалилась. Шаша застукала своего мужа Будмеда, когда тот рано утром трахал Синванг под кроватью Саймона. Чворктэп и Саймон давно уже были в курсе этой связи, потому что стук, стоны и сопенье мешали им спать. Но они никому ничего не говорили, лишь попросили парочку производить меньше шума. И верно, к чему им лишние неприятности? Увы, разъяренная Шаша последними словами отчихвостила мужа и его пассию, зато на Саймона и Чвокртэп набросилась с кулаками. Похоже, она считала, что умолчание было с их стороны куда большим предательством, нежели измена мужа-бабника.

Прибежали охранники и вытащили из камеры истекающую кровью Шашу. Когда та налетела на них, Саймон увернулся от ее кулаков, а вот Чвокртэп применила против обидчицы приемы карате. Если честно, у нее давно чесались руки, правда, по отношению к Саймону, но, как то часто бывает, она выместила свою злость на постороннем объекте.