Филип Дик – Золотой человек (страница 96)
– Да, Терре двадцать первого века, – возразил Роджерс. – Но с тех пор прошло уже три сотни лет. Таким образом, вы целенаправленно держитесь на архаичном культурном уровне, несмотря на координационные указания Ретрансляционного Центра. Это же… просто нелепо.
– Возможно, нам это по душе.
– Однако вы не вольны отвергать высшие стадии развития ради сохранения низших. Развитие каждой культуры должно идти в ногу с общей тенденцией. Единообразие развития обеспечивает Ретрансляционный Центр, интегрирующий в сообщество приемлемые новшества и отвергающий неприемлемые.
Впереди показалась ферма, «поместье» Джина Уильямсона. Состояло оно примерно из полдюжины незатейливых зданий, сбившихся в кучку на дне долины поодаль от шоссе, в окружении полей и пастбищ. Свернув на узкую боковую дорогу, автомобиль запетлял, осторожно спускаясь в долину. Вокруг сразу же сделалось гораздо темнее, снаружи в окно повеяло холодом, водитель включил фары.
– Роботов у вас, насколько я понимаю, нет? – спросил Роджерс.
– Нет, – подтвердил Уильямсон. – Мы свое дело делаем сами.
– Абсолютно необоснованное разграничение, – наставительно заметил Роджерс. – Что есть робот? Машина. Вы ведь не отказываетесь от машин как таковых? Этот автомобиль – тоже машина.
– Да, так и есть, – согласился Уильямсон.
– Ну а любая машина есть лишь новая стадия в развитии орудий труда, – продолжал Роджерс. – К примеру, топор – тоже одна из простейших машин. В руках человека, тянущегося за чем-либо, примитивной машиной становится даже обычная палка. Машина – просто многокомпонентное орудие труда, повышающее его производительность, а человек – животное, создающее орудия труда. Вся история человечества есть история эволюции орудий труда, превращения их во все более мощные, все более производительные машины. Отвергая машины, вы лишаете человека одной из основополагающих его черт.
– Вот мы и дома, – сказал Уильямсон.
Автомобиль остановился, и водитель распахнул перед обоими дверцы.
В темноте, окутавшей три или четыре громадных бревенчатых здания вокруг, замелькали смутные силуэты – силуэты встречающих.
– Ага! – потянув носом воздух, воскликнул Уильямсон. – Чую, ужин готов!
Оба поднялись на крыльцо и переступили порог главного здания, самого сердца «поместья». За длинным, грубой работы столом, уставленным блюдами и тарелками, сидело около десятка мужчин и женщин. Очевидно, не хватало среди них только Уильямсона.
– Это Эдвард Роджерс, – во всеуслышание объявил он.
Сидящие за столом с любопытством взглянули на Роджерса и вновь принялись за еду.
– Присаживайтесь сюда, рядом со мной, – пригласила гостя темноглазая девушка.
Остальные подвинулись, освобождая Роджерсу место в дальнем конце стола. Роджерс шагнул было вперед, но Уильямсон придержал его за локоть.
– Нет, не туда. Вы – мой гость, а стало быть, и сидеть вам положено возле меня.
Девушка и ее соседи расхохотались. Слегка смущенный, Роджерс неловко уселся за стол рядом с Уильямсоном. Скамья оказалась довольно жесткой, шероховатой. Поерзав, Роджерс пристально оглядел деревянную чашку ручной резьбы. Из такого же дерева были выточены и исполинские миски с пищей – тушеным мясом, салатом, огромными караваями хлеба.
– Мы будто снова в четырнадцатом веке, – пробормотал Роджерс.
– Это точно, – согласился Уильямсон. – Хотя поместный уклад жизни уходит корнями гораздо дальше – в эпоху Рима, в античный мир, во времена галлов и бриттов.
– А эти люди… неужели…
– Мои родные, – кивнув, подтвердил Уильямсон. – Наш народ раздроблен на мелкие группы, миниатюрные общества, организованные по принципу традиционного патриархата. Я, старший из мужчин в семье, ее номинальный глава.
Ели собравшиеся за ужином быстро, вдумчиво, полностью сосредоточившись на пище – мясном жарком с овощами, которое заедали толстыми ломтями хлеба с маслом и запивали молоком. Освещали столовую люминесцентные лампы.
– Невероятно, – пробормотал Роджерс. – У вас до сих пор в ходу электричество?
– О да. Водопадов на этой планете хоть отбавляй. Автомобиль, что привез нас сюда, тоже работает на электричестве. От аккумуляторных батарей.
Оглядевшись, Роджерс заметил за столом около полдюжины одряхлевших старух, но среди мужчин самым старшим оказался Уильямсон, а ведь ему никак не могло быть более тридцати.
– Почему среди вас нет мужчин старше? – спросил он.
– Стычки, – откликнулся Уильямсон, подкрепив ответ выразительным жестом.
– Стычки?..
– Клановые войны между семействами – одна из основ нашей культуры, – кивнув вдоль стола, пояснил Уильямсон. – Оттого мы подолгу и не живем.
– Клановые войны? – ошеломленно выдохнул Роджерс. – Но…
– У нас имеются знамена и гербы, как у древних шотландских племен, – заговорил Уильямсон, коснувшись пальцем яркой ленты с символическим изображением птицы на собственном рукаве. – У каждой семьи свои цвета и свой герб. За них мы и бьемся, их честь и отстаиваем. Семья Уильямсонов планетой больше не правит. Централизация власти отошла в прошлое. Вопросы особой важности решаются путем плебисцита, прямого голосования всех кланов. Правом голоса обладают все семьи без исключения.
– Как у американских индейцев.
Уильямсон согласно кивнул.
– Да. По сути, общество у нас племенное. Полагаю, со временем мы действительно разделимся на племена. Язык до сих пор у всех общий, однако размежевание, децентрализация идет полным ходом. Тем более что в каждой семье – свой уклад, свои обычаи и этикет.
– Но все-таки, из-за чего вы воюете?
Уильямсон пожал плечами:
– Порой из-за вещей вполне осязаемых, наподобие земли или женщин. Порой – из-за чисто воображаемых. К примеру, ради престижа. Когда на кону честь, раз в полгода устраивается официальная принародная битва с участием одного мужчины из каждой семьи. Лучшего воина, вооруженного лучшим своим оружием.
– На манер средневековых ристалищ?
– Мы черпаем понемногу из всех традиций. Из традиций человечества в целом.
– Быть может, у каждой семьи имеется и собственное, особое, божество?
Уильямсон расхохотался.
– Нет. В этом смысле мы все сообща – стихийные анимисты. Веруем в абсолютную одушевленность всего сущего, всех сил природы… спасибо им за сей хлеб, – подытожил он, подняв над головой изрядный ломоть хлеба с маслом.
– Который вы растите собственными руками.
– Да, но где? На ниспосланной ими планете, – задумчиво жуя хлеб, возразил Уильямсон. – В старинных хрониках сказано, что корабль наш едва не погиб. Шел на последних каплях топлива – от одного мертвого безводного камешка к другому, и этому не видно было конца. Не подвернись нам эта планета, на том бы всей экспедиции и конец.
– Сигару? – предложил Уильямсон, когда оба отодвинули от себя опустевшие миски.
– Благодарю.
Роджерс с ни к чему не обязывающим кивком принял сигару, и Уильямсон, неторопливо раскурив свою, прислонился спиной к стене.
– Надолго вы к нам? – выдержав паузу, спросил он.
– Нет. Вскоре уже и обратно, – ответил Роджерс.
– Постель вам готова, – сообщил Уильямсон. – Ложимся мы рано, но до того еще потанцуем, послушаем песни, полюбуемся театральным представлением. Постановке и исполнению пьес мы посвящаем немало времени.
– То есть в вашем обществе уделяется особое внимание психологической разгрузке?
– Нам в радость творить, создавать, если вы об этом.
Вновь оглядевшись, Роджерс заметил, что грубо оструганные доски стен расписаны фресками от пола до потолка.
– Да уж, вижу, – сказал он. – Краски вы, надо думать, тоже делаете своими руками, из растертой глины и ягод?
– Не совсем, – с улыбкой ответил Уильямсон. – Лакокрасочная промышленность у нас вполне развита. Завтра я покажу вам нашу печь для обжига собственной керамики и лучшие образчики наших тканей. Нам превосходно удается трафаретная печать, шелкография…
– Любопытно. Децентрализованное общество, медленно, но верно скатывающееся к первобытному трайбализму. Общество, сознательно отвергающее новейшие достижения общегалактической науки, техники и культуры и потому старательно избегающее контактов со всем остальным человечеством.
– Почему же «со всем»? Только с единообразными социумами, управляемыми из Ретрансляционного Центра, – возразил Уильямсон.
– Известно ли вам, зачем Ретрансляционный Центр поддерживает единый уровень развития на всех мирах? – спросил Роджерс. – Я объясню. Причин этому две. Во-первых, при современном объеме знаний, накопленных человечеством, дублирование экспериментов – непозволительная роскошь. На это попросту нет времени. Заново повторять однажды совершенное открытие на каждой из бессчетного множества планет от края до края вселенной, согласитесь, абсурдно. Поэтому новая информация, полученная на любом из тысяч миров, передается в Ретрансляционный Центр, а уж оттуда разлетается по всей Галактике. Ретрансляционный Центр анализирует, сортирует новшества и гармонично, избегая конфликтов, увязывает их с общей системой. Укладывает опыт всего человечества в четкую, функциональную, идеально упорядоченную структуру.
– А какова вторая причина?
– Координируемое централизованно культурное единообразие гарантирует мир. Бережет человечество от войн.
– Да, это верно, – согласился Уильямсон.
– Таким образом, войны у нас изжиты. Причем проще простого, благодаря однородной, как во времена Рима, культуре – общей культуре для всего человечества, для всей Галактики. Каждая из населенных планет причастна к ней наравне со всеми другими. Никто не чувствует себя обделенным. Никто не питает к соседям зависти и вражды.