Филип Дик – Золотой человек (страница 154)
– Во время войны, – резко оборвал его Лоуз, – мы, люди, воевали с роботами. И победили. Уничтожили роботов до одного.
– Но ведь они работали вместо нас!
– Да, предназначались они для работы, но взбунтовались. Выработали философию: они, андроиды, – сверхсущества, а мы – всего-навсего двуногий скот.
Эпплквиста затрясло с головы до ног.
– Но он рассказывал, что…
– Возомнив себя сверхсуществами, они принялись истреблять нас. Миллионы… миллионы людей погибли, прежде чем мы одержали верх! Роботы лили кровь, лгали, грабили, таились в укромных местах – все что угодно, только бы уцелеть. Вопрос стоял так: либо они, либо мы. О пощаде не могло быть и речи… а ты? Что ты натворил, недоумок?! – прорычал Лоуз, схватив Эпплквиста за грудки. – Какую выкинул глупость? Отвечай! Признавайся!
На закате того же дня к краю лощины с ревом подкатил гусеничный бронетранспортер. Солдаты, лязгая о броню стволами С-винтовок, высыпали наружу и хлынули вниз. За ними на землю пружинисто, волоча за собой Эпплквиста, спрыгнул директор Лоуз.
– Здесь? – рявкнул он.
Эпплквист съежился.
– Да… но его уже нет.
– Естественно! Все повреждения он с твоей помощью устранил, а больше его ничто здесь не удерживало!
Зло усмехнувшись, Лоуз махнул рукой солдатам:
– Возвращайтесь! Искать бесполезно. Установите на дне тактический ядерный заряд, и едем отсюда. Возможно, воздушному флоту удастся перехватить его. Зальем всю округу радиоактивными газами, и чем черт не шутит…
Охваченный странным оцепенением, Эпплквист подошел к краю лощины. Внизу, в сгущавшихся сумерках, виднелись груды обломков, шлака и щебня, поросшие сорными травами… а робота, ясное дело, и след простыл. Там, где он лежал без движения сотню лет, остались только обрывки проволоки, проржавевшие части корпуса да кое-что из инструментов. Слегка поодаль поблескивала старая батарея, отброшенная в сторону самим Эпплквистом… и все. И более ничего.
– Шевелитесь! – прикрикнул Лоуз на солдат. – Заканчивайте живее! Дел куча. Радируйте всем, объявляйте общую тревогу.
Солдаты вскарабкались наверх. Следом за ними двинулся к бронетранспортеру и Эпплквист.
– Нет, – вскинув руку, возразил Лоуз. – Ты с нами не поедешь.
Эпплквист обвел взглядом лица солдат. Сдерживаемый страх, истерический ужас, исступленная ненависть… Сообразив, что его ждет, он бросился было бежать, однако настигли его почти сразу. Работали молча, старательно, со знанием дела, а завершив труд, пинком отшвырнули до полусмерти избитого Эпплквиста в сторону, забрались в бронетранспортер и с лязгом захлопнули люки. Взревев двигателем, бронетранспортер вывернул на тропу, помчался к дороге и спустя пару минут исчез вдалеке.
Бывший письмоносец четвертого класса Эпплквист остался наедине с атомной миной, наполовину вкопанной в землю среди вытянувшихся в длину теней… и необъятной, бездонной тьмой, подступавшей со всех сторон.
Экспонат
Прижав машину к обочине, робот-водитель общественного такси плавно распахнул пассажирскую дверцу.
– Необычный у вас костюм, – заметил он. – Вот эти круглые вещицы… они для чего?
– Это пуговицы, – объяснил Джордж Миллер. – Деталь отчасти функциональная, отчасти декоративная. Одет я на старинный манер, по моде двадцатого века: таков уж характер моей работы.
Расплатившись с роботом, он подхватил портфель и поспешил к пандусу, ведущему в здание Центрального Исторического Управления. Рабочий день в главном здании уже начался: по коридорам неспешно, деловито расхаживали люди – мужчины и женщины в белых халатах. Добравшись до служебного лифта, Миллер кое-как втиснулся в кабину вместе с двумя необъятными ревизорами из дохристианского отдела и спустя пару минут оказался на собственном этаже, в отделе середины двадцатого столетия.
– Др-утро, – пробормотал он, нос к носу столкнувшись с ревизором Флемингом, поджидавшим его возле макета ядерной энергетической установки.
– Др-утро, – отрывисто буркнул тот – Послушайте, Миллер, давайте-ка объяснимся раз и навсегда. Что, если все вокруг вырядятся как вы? В постановлениях правительства насчет одежды все сказано ясно и недвусмысленно. Забудьте об этих проклятых анахронизмах хотя бы на время! Вот что это, во имя всего святого, за штука у вас в руке?! На вид – будто сплющенный динозавр из Юрской эпохи!
– Это портфель. Портфель из крокодиловой кожи, – объяснил Миллер, щелкнув замком. – Как видите, я ношу в нем катушки пленок с исследовательскими материалами, а во второй половине двадцатого столетия портфель служил также символом власти, ответственности, принадлежности к правящим кругам. Постарайтесь понять, Флеминг. Привыкая к обыденным вещам, артефактам исследуемого периода, я превращаю обычную любознательность ученого в подлинную сопричастность к эпохе, вживаюсь в двадцатый век! Полагаю, вы не раз замечали за мной странности в произношении некоторых слов. Так знайте: это акцент типичного американского предпринимателя времен президента Эйзенхауэра. Сечете?
– Э-э… что? – в недоумении пробормотал Флеминг.
– «Сечете» – одно из расхожих выражений середины двадцатого века, – наставительно сказал Миллер, выкладывая катушки на стол. – Еще дела ко мне у вас есть? Если нет, я приступаю к работе. Накануне мной обнаружены поразительные свидетельства того, что простые американцы двадцатого века хотя и мостили полы домов кафельной плиткой собственноручно, однако одежду себе сами не ткали. Этот факт непременно нужно учесть, соответствующим образом изменив экспозицию.
– Да уж, фанатиков хлеще людей науки еще поди поищи, – проворчал Флеминг. – Вы же отстали от жизни на две сотни лет! Зарылись в эти треклятые реликвии, артефакты, точные копии обыденного, давно отжившего свое хлама, с головой, и…
– Я просто люблю свое дело, – мягко ответил Миллер.
– Что касается работы, с этой стороны к вам никаких нареканий нет. Но ведь наша жизнь не ограничивается ею одной! В нашем, современном, обществе вы вовсе не частное лицо, вы – социально-политическая единица! – прогремел Флеминг, многозначительно щуря глаз. – Предупреждаю вас, Миллер: в Совете уже накопилось немало докладных о ваших чудачествах. Разумеется, увлеченность работой наверху одобряют, но вы… вы явно перегибаете палку.
– Прежде всего, я верен искусству, – твердо сказал Миллер.
– Чему?! Это еще что за словечко?
На лице Миллера отразилось нескрываемое превосходство.
– Еще одно понятие из двадцатого столетия, – ответил он. – Вы – всего-навсего мелкий чиновник, винтик в огромном бюрократическом механизме. Один из кирпичиков, составляющих безликую культурную общность, лишенный каких-либо собственных стандартов, идей, чувств. А вот в двадцатом веке личные, собственные стандарты мастерства имелись у каждого. Искусство художника, гордость творца – для вас эти слова не значат ровным счетом ничего. Вы лишены души, еще одного понятия из золотых дней двадцатого века, из тех времен, когда люди – свободные люди – имели возможность открыто высказывать мысли!
Флеминг, побледнев от испуга, понизил голос.
– Остерегитесь, Миллер. Черт бы побрал вас, книжников… Оторвитесь вы от своих пленок, взгляните правде в лицо! Вы же такими разговорчиками всех нас в неприятности втравите. Пожалуйста, боготворите прошлое сколько угодно, но помните: оно миновало давным-давно! Давным-давно сгинуло и похоронено. Времена меняются, общество прогрессирует, а это все – просто не бог весть насколько точная копия. Муляж! – прорычал он, раздраженно махнув рукой в сторону экспозиций, занимавших бо2льшую часть этажа.
– Вы ставите под сомнение результаты моих исследований?! – вмиг вскипел тот. – Моя экспозиция абсолютно точна! Приведена в соответствие со всеми новыми данными! В двадцатом столетии для меня нет ни единой загадки!
– М-да… бесполезно.
Покачав головой, Флеминг устало двинулся к пандусу, ведущему вниз, и вскоре скрылся из виду.
Миллер поправил воротничок, подтянул узел яркого, украшенного ручной росписью галстука, поправил синий, в тонкую темную полоску пиджак, умело набил трубку табаком двухсотлетней давности и вернулся к пленкам.
Какого черта этот Флеминг к нему привязался? Когда, наконец, оставит его в покое? Флеминг… типичный прихвостень, винтик необъятной иерархической структуры, окутавшей всю планету словно серая, клейкая паутина, запустившей щупальца во все сферы промышленности, экономики и науки, в каждый дом! О где ты, свобода двадцатого века?
Приостановив считыватель пленок, Миллер мечтательно поднял взгляд к потолку. Двадцатый век… прекрасная эпоха! Эпоха мужества, своеобразия; времена, когда люди были людьми…
Вот тут-то, с головой поглощенный в красоту предмета исследований, он и услышал странный, необъяснимый шум, донесшийся откуда-то из недр экспозиции – из ее сложного, аккуратно воссозданного интерьера.
Кто это там? Кто мог туда забраться? Сомнений не оставалось: шумят где-то внутри, однако кому удалось преодолеть защитный барьер, ограждающий экспозицию от посетителей?
Выключив считыватель, Миллер неторопливо поднялся на ноги. С головы до ног охваченный дрожью, он осторожно подошел ближе, отключил силовой барьер, перебрался через перила ограждения и оказался на бетонном полотне проезжей части. Немногочисленные посетители удивленно заморгали, глядя вслед невысокому, странно одетому человеку, прокравшемуся к весьма достоверно воссозданной панораме, экспозиции двадцатого века, и скрывшемуся из виду.