Филип Дик – Золотой человек (страница 140)
– У меня есть банка формальдегида, – пробормотал Дэниэлс, без толку возясь с духовым ружьем. – Да как эта штука действует-то? Что с ней такое…
Чарльз выхватил у него духовушку.
– Дай сюда. Сейчас я его…
Припав на колено, он приник глазом к целику, нащупал спусковой крючок. Сороконожка билась, рвалась на свободу, хлестала мальчишек силовым полем, однако Чарльз крепко стиснул ружье, напряг палец…
– Так-так, Чарльз, – раздался над ухом голос отца-притворяхи.
Крепкие пальцы клещами стиснули запястья мальчишки, и, сколько он ни сопротивлялся, все было напрасно. Духовушка выпала из разом обмякших рук, а притворяха шагнул к Перетти. Тот отскочил в сторону, и сороконожка, выскользнув из-под вил, победно устремилась в вырытую нору.
– Тебя, Чарльз, – забубнил притворяха, – ждет хорошая порка. – Что это, скажи на милость, за поведение? Мать, бедная, с ума от волнения сходит, а ты…
Выходит, он подобрался к ним, прячась в тени, укрылся в темном углу, следил… Ровный, монотонный голос притворяхи, до дрожи в коленках похожий на голос отца, рокотал возле самого уха, а притворяха, не умолкая, поволок Чарльза к гаражу. Изо рта его веяло сладковатым холодом: точно так же пах сырой, разлагающийся перегной. Силищей притворяха обладал колоссальной: как Чарльз ни упирался, как ни противился, все было напрасно.
– Брыкаться не стоит, – спокойно приговаривал притворяха. – Идем-ка со мной, в гараж. Тебе это будет только на пользу, Чарльз, мне лучше знать…
– Ну? Нашелся? – донесся с заднего крыльца встревоженный голос матери.
– Да. Нашелся.
– И что ты собрался с ним делать?
– Слегка отшлепать, – откликнулся тот, толкнув кверху створку ворот гаража. На губах его, озаренная тусклым светом луны, мелькнула холодная, до жути бесчувственная улыбка. – В гараже. А ты, Джун, ступай в гостиную. Я сам обо всем позабочусь. Это уж скорее по моей части. Тебе ведь так не по душе его наказывать…
Мать неохотно ушла в дом и притворила за собой заднюю дверь. Как только свет, падавший из кухни наружу, угас, Перетти нагнулся, протянул руку к духовому ружью. Притворяха замер на месте.
– А вам, мальчики, давно пора по домам, – проскрежетал он.
Перетти, стиснув в руках духовушку, в сомнении переступил с ноги на ногу.
– Пора, пора, – повторил притворяха. – Брось игрушку, и вон отсюда.
Не отпуская Чарльза, он спокойно шагнул к Перетти и потянулся свободной рукой к ружью.
– Духовые ружья, сынок, в черте города запрещены. Распоряжением местных властей. Твой отец знает, что ты нарушаешь закон? Пожалуй, отдай-ка эту штуковину мне, пока не…
Хлопок выстрела – и стальной шарик угодил ему прямо в глаз.
Отец-притворяха замычал от боли, прижал к поврежденному глазу ладонь и вдруг с неожиданной прытью бросился на Перетти. Тот, взводя ружье, отпрянул назад, к въезду во двор, но притворяха прыгнул за ним, без труда выдернул из его рук духовушку и молча, одним ударом расшиб ее о стену дома.
Высвободившийся Чарльз бросился бежать, не разбирая дороги. Спрятаться… где бы спрятаться? Путь к дому преграждал притворяха. Мало этого, страшилище в обличье отца уже двигалось следом – крадучись, вглядываясь во мрак в поисках беглеца. Не сводя глаз со зловещей черной фигуры, Чарльз с замирающим сердцем попятился прочь. Спрятаться бы где-нибудь, только где?
Бамбук!
Стараясь как можно меньше шуметь, Чарльз юркнул в заросли. Огромные, изрядно старые стебли бамбука с глухим дробным стуком сомкнулись за его спиной. Тем временем притворяха покопался в карманах, чиркнул спичкой, подпалил ею разом всю книжечку.
– Чарльз, – заговорил он, – я знаю, ты где-то здесь. Прятаться бесполезно. Ты только напрасно усложняешь всем жизнь.
С бешено бьющимся сердцем мальчик присел на корточки, съежился среди стеблей бамбука. Землю под ногами устилала всевозможная гниль – прополотые сорняки, щепки, газеты, коробки, изношенное тряпье, трухлявые доски, жестянки из-под консервов, бутылки. В россыпях мусора кишмя кишели пауки и саламандры. Бамбук легонько покачивался на вечернем ветру. Мелкая живность, грязь…
И кое-что новенькое.
Над одной из куч гнили возвышалось, уходя в нее основанием, нечто вроде безмолвного, неподвижного ночного гриба – округлый белесый столб, студенистая масса, влажно поблескивавшая в свете луны. Сверху донизу укутанный в паутину, «гриб» больше всего походил на громадный заплесневелый кокон. Сквозь слой паутины проступали смутные очертания рук, ног и безликой, от силы наполовину сформировавшейся головы… однако кто это, Чарльз понял с первого взгляда.
Мать-притворяха. Растущая здесь, в гнили и сырости между гаражом и задней стеной дома. Среди высоченных бамбуковых зарослей.
Растущая… и почти выросшая. До полной зрелости ей – всего два-три дня. Пока что она еще личинка – белесая, нежная, студенистая, но вскоре солнце обогреет ее, до каменной твердости высушит панцирь. Окрепшая, потемневшая личинка выберется из кокона и однажды, как только мать подойдет к гаражу… Позади матери-притворяхи белела в потемках еще одна студенистая личинка, отложенная сороконожкой совсем недавно – маленькая, едва-едва появившаяся на свет. Чуть левее из мусора пеньком торчали остатки кокона, в котором рос отец-притворяха. Он тоже вызрел здесь, за гаражом, а после подкараулил отца в гараже, и…
Не помня себя от страха, Чарльз двинулся мимо трухлявых досок, мимо слизистых грибов-коконов, через отбросы и гниль, к забору, из последних сил ухватился за его кромку, подтянулся… но тут же мешком сполз на землю.
Еще одна… Еще личинка… только ее Чарльз поначалу не разглядел. Не белесая, уже потемнела. От студенистой мягкости, от влажного блеска под паутиной не осталось даже следа. Созрела… даже слегка шевелится, плечом еле заметно поводит.
Чарльз. Притворяха-Чарльз…
Стволы бамбука раздвинулись в стороны, и на запястье мальчишки клещами сомкнулись пальцы отца-притворяхи.
– Вот здесь и стой. Здесь тебе самое место. Стой и не дергайся, – велел притворяха, разрывая свободной рукой остатки кокона, спеленывавшего притворяху-Чарльза. – А я ему помогу: он еще слабоват.
Освобожденный от последнего лоскута влажных серых тенет, притворяха-Чарльз неуверенно, пошатываясь на ходу, точно малыш, впервые вставший на ноги, вышел наружу, а отец-притворяха поспешил разбросать ногой мусор, преграждавший ему путь к настоящему Чарльзу.
– Сюда, сюда, – заворковал он. – Я его подержу. Насытишься, сил наберешься, и…
Притворяха-Чарльз разинул рот, пожевал губами и алчно потянулся к Чарльзу. Мальчишка отчаянно рванулся прочь, однако громадная ручища отца-притворяхи без труда удержала его на месте.
– Прекрати буйствовать, молодой человек, – велел отец-притворяха. – Самому же будет намного проще, а не то…
Внезапно он, выпустив Чарльза, завизжал, забился в конвульсиях, задергался, отпрянул назад и всей тяжестью тела врезался в стену гаража. Терзаемая болью, тварь в обличье отца скорчилась, засучила ногами, застонала, закряхтела, впилась в землю ногтями, пытаясь отползти. Тем временем притворяха-Чарльз попросту, без затей, обмяк, осел наземь, словно тряпичная кукла, и растянулся во весь рост среди бамбука, на груде полусгнившего хлама, устремив остекленевший взгляд в небо.
Вскоре отец-притворяха тоже угомонился и замер. Вокруг сделалось тихо – только бамбук слегка шелестел, поскрипывал на вечернем ветру.
С трудом поднявшись на ноги, Чарльз выбрался из бамбуковых зарослей на бетон подъездной дорожки. Перетти с Дэниэлсом опасливо, глаза – что блюдца, подошли к нему.
– Близко пока не суйтесь, – деловито, отрывисто распорядился Дэниэлс. – Она еще не подохла. Подождать малость нужно.
– Чем это ты ее? – с дрожью в голосе пролепетал Чарльз.
Дэниэлс, облегченно вздохнув, опустил к ногам бочонок с керосином.
– Вот. Нашел в гараже. Мы, Дэниэлсы, пока из Вирджинии не уехали, каждый год керосином москитов травили.
– Дэниэлс нору этой твари керосином залил, – не скрывая восхищенного изумления, пояснил Перетти. – Вовремя сообразил. Если б не он, всем бы нам крышка.
Дэниэлс с осторожностью пнул в бок сведенное предсмертной судорогой тело отца-притворяхи.
– Все. Сдох. Сдох вместе с тварью в норе.
– По-моему, и остальным тоже конец, – добавил Перетти, раздвинув стебли бамбука и оглядев коконы с личинками, зреющими там и сям среди залежей мусора.
И вправду, притворяха-Чарльз не шевельнулся даже после того, как Перетти ткнул его в грудь палкой.
– Этот готов.
– Нет, ребята, тут надо наверняка, – хмуро возразил Дэниэлс и, подхватив с земли тяжелый бочонок керосина, подтащил его к краю бамбуковых зарослей. – Тот, здоровенный, где-то там, на дорожке, спички обронил. Сбегай, Перетти, найди.
Перетти смерил Дэниэлса удивленным взглядом, однако тот не отвел глаз.
– Ладно, – покорно согласился Перетти.
– Только надо бы кран пожарный открыть и кишку подтянуть поближе, – заметил Чарльз. – Чтобы огонь дальше не перекинулся.
– Давай, давай, время не ждет, – с нетерпением буркнул Перетти и быстрым шагом направился к дому.
Чарльз поспешил за ним, и оба принялись осматривать озаренную неяркой луной дорожку в поисках спичек.
Странный парадиз
Первым из корабля вышел капитан Джонсон. Именно ему первым из людей довелось оглядеть необъятные просторы лесов новой планеты, многие мили зелени, да такой яркой, что больно глазам. Под стать лесам оказалась и чистейшая лазурь неба над головой, и волны подступавшего к самой опушке лесов моря, лазурного в тон своду небес, если не считать бурлящих пятен необычайно красочной, разноцветной морской травы: над ними морские воды темнели, становились едва ли не пурпурными.