Филип Дик – Золотой человек (страница 124)
– Что там такое с сектами? – негромко осведомился бард Сун-у, не без труда отвлекшись от тягостных дум и изобразив на круглом оливково-желтом лице заинтересованную улыбку. – Что вы сказали?..
– Деструктивные культы – угроза стабильности всякого общества, и наше – не исключение, – заговорил Чай, чинно сложив домиком изящные ладони. – Известные нижние страты недовольны по определению. Сердца их пылают ревностью, завистью к тем, кого Колесо вознесло выше них, а потому они, одержимые жаждой бунта, втайне сбиваются в банды, собираются во тьме ночной, злокозненно извращают общепринятые нормы, наслаждаются, глумясь над основополагающими нравами и обычаями.
– Ага, – согласился Сун-у. – То есть, – поспешно поправился он, – просто диву даешься, как только людям приходит в голову предаваться столь изуверским, отвратительным ритуалам!
Замявшись, он в нетерпении поднялся на ноги.
– Если позволите, я должен идти.
– Не спеши! – рявкнул Чай. – Знаком ли ты с окрестностями Детройта?
– Да, – не на шутку встревожившись, кивнул Сун-у, – однако весьма поверхностно.
Решение Чай принял незамедлительно, по обыкновению энергично.
– Отправляйся туда. Составь подробный письменный отчет о положении дел. Если данная группа опасна, Длани Благочиния следует о том знать. Составляют ее сквернейшие из отбросов общества. Каста техно, – сморщив нос, пояснил он. – Европейцы. Здоровенные волосатые твари. По возвращении жалуем тебе шестимесячную поездку в Испанию, на отдых, покопаться в руинах заброшенных городов.
– Европейцы?! – позеленев, воскликнул Сун-у. – Прошу вас… в последнее время мне нездоровится… нельзя ли поручить это дело кому-то еще?
Чай приподнял бровь.
– Возможно, ты придерживаешься теории Сломанного Пера? Сломанное Перо… да, потрясающе даровитый языковед, я сам получил от него кое-какие наставления. Он, как тебе, безусловно, известно, утверждает, будто европейскую расу следует считать потомками неандертальцев. Будто их невероятная величина, густота волосяного покрова и общее звероподобие свидетельствуют о врожденной неспособности осмыслить что-либо сложнее чисто звериной, горизонтальной структуры общества, и потому прозелитизм в их отношении – пустая трата времени и сил.
Замолчав, он пригвоздил молодого человека к месту строгим, неумолимым взглядом.
– Не имей я необычайной веры в твою самоотверженность, и не подумал бы поручать это дело тебе.
Сун-у с тоской повертел между пальцами бусину четок.
– Хвала Эльрону, – пробормотал он, – вы не по заслугам добры ко мне.
Шмыгнув в лифт, Сун-у под жуткий скрежет то и дело заедающих механизмов поднялся на верхний этаж здания Вышних Покоев и поспешил вдоль коридора, освещенного немногочисленными тускло-желтыми лампами. Спустя пару минут он подошел к дверям канцелярии Чтецов и небрежно махнул внутренним пропуском перед зрительными линзами робостража.
– Бард Фэй-пан на месте? – осведомился он.
– Воистину, – подтвердил робостраж, отодвинувшись в сторону.
Переступив порог канцелярии, Сун-у миновал лабиринт рыжих от ржавчины, вышедших из строя машин и вошел в крыло с теми, что еще действовали. Шурин, сгорбившись над какими-то графиками за рабочим столом, усердно копировал их от руки.
– Да пребудет с тобой Чистота, – вполголоса приветствовал его Сун-у.
Фэй-пан в раздражении сдвинул брови.
– Я ведь сказал, не ходи ко мне больше. Прознает Длань Благочиния, что я пускаю тебя за анализатор ради каких-то частных делишек, меня же на дыбу вздернут!
– Тише, – пробормотал Сун-у, стиснув плечо родственника, и жалобно, умоляюще приподнял соболиные брови. – Больше я к тебе с этим не обращусь, ты же знаешь. Я уезжаю, надолго, а там… взглянуть бы еще разок, напоследок, а? В скором времени Колесо завершит мой круг, так что больше нам с тобой не увидеться, и…
Жалобная гримаса на его оливково-смуглом лице сменилась коварным, хитрым прищуром.
– Ты ведь не захочешь взять на душу подобный грех? Мой час близок, искупить его времени уже не хватит.
– Ладно, ладно, – буркнул Фэй-пан, – только, Эльрона ради, живей!
Сун-у, поспешив к главному анализатору, уселся в расшатанную, обветшавшую клеть, щелкнул тумблерами, приник к смотровым окулярам, вставил в прорезь удостоверение личности и привел в движение стрелку пространственно-временного указателя. Древний механизм, заскрежетав, закашляв, нехотя ожил и принялся отслеживать его личный путь – путь, уготованный ему будущим.
Пальцы Сун-у тряслись, все тело дрожало, с загривка за ворот градом катился пот. Вот он, он сам, собственной персоной, только в миниатюре, бежит, бежит… Бедняга Сун-у! Кроха, малютка, спешащий по делу всего-то восемь месяцев спустя… Измученный, загнанный в угол, он исполнит свой долг, а после, в следующем временном континууме, падет. Обретет смерть.
Оторвавшись от окуляров, Сун-у перевел дух. Наконец биение сердца несколько успокоилось. Узреть собственную гибель – это еще ничего. Это не самое страшное. Из колеи выбивало другое – то, что случилось после.
Сун-у зашевелил губами, беззвучно шепча молитву. Достаточно ли он постился? Во время четырехдневного очищения и самобичевания он неизменно выбирал бич с металлическими кончиками, самый тяжелый – тяжелее некуда. Все имевшиеся деньги раздал, безжалостно разбил прекрасную вазу, фамильную драгоценность, перешедшую к нему от покойной матери, валялся в грязи и отбросах посреди города, на виду у многих сотен людей… Разумеется, всего этого более чем достаточно. Эх, времени, времени бы побольше!
Набравшись храбрости, Сун-у выпрямился и снова приник к окулярам. Руки дрожали, тряслись от ужаса сильнее прежнего. Что, если участь его не изменилась? Что, если все его смирение духа и умерщвление плоти не помогло? Повернув рукояти, он повел стрелку указателя еще дальше, вдоль собственного пути после смерти…
…и, взвизгнув, отпрянул назад.
Будущее оказалось тем же, в точности тем же самым. Никаких перемен. Должно быть, грех его слишком тяжек, и в столь короткое время его не смыть. Должно быть, на это требуются долгие годы… годы – а их-то у него и нет!
Выключив анализатор, Сун-у поплелся назад, к шурину.
– Спасибо, – с дрожью в голосе выдохнул он.
На бронзово-смуглом, сумрачном лице Фэй-пана в кои-то веки отразилось нечто вроде сочувствия.
– Скверные новости? Неудачное воплощение на следующем обороте?
– Неудачное… это еще мягко сказано.
Вся жалость Фэй-пана к родственнику моментально сменилась праведным возмущением.
– Кого же винить в этом, кроме себя? – сурово спросил он. – Сам знаешь, следующее воплощение зависит от поведения в нынешнем. Если в будущем тебе уготована жизнь низшего животного, значит, надо оценить трезвым взглядом собственные поступки и искупить прегрешения. Закон мироздания, правящий нашей жизнью, непредвзят. Объективен. Такова подлинная, высшая справедливость – причина и следствие. Кому в делах уподобишься, тем после смерти и станешь – винить тут некого и сетовать не на кого. Самому нужно вовремя все понять и раскаяться.
Завершив тираду, шурин умолк было, однако его любопытство взяло верх над благочестием.
– Кто у тебя там? Белка? Змея?
– Не твое дело, – буркнул Сун-у, в унынии двинувшись к выходу.
– Ладно, сам погляжу.
– Сколько угодно.
Мрачный как туча, Сун-у поспешил в коридор, ведущий к лифту. Безвыходность положения ошеломляла. Участь его нисколько не изменилась. Все осталось по-прежнему.
Через восемь месяцев ему предстоит умереть, сраженному одним из многочисленных моровых поветрий, выметающих дочиста населенные части мира. Сначала начнется жар, затем тело покроется багровыми пятнами, а после – забытье, горячечный бред, рвота, выворачивающая нутро наизнанку… Плоть его истощится, глаза закатятся под лоб, и после долгой череды непрерывных страданий Сун-у умрет. Брошенный в груду из сотен других мертвых тел – умерших хватило бы, чтоб заселить десятки улиц – труп Сун-у вместе с прочими подберет с мостовой робоуборщик – им-то, по счастью, моровые поветрия не страшны, и, наконец, его бренные останки сгорят в печи общинного мусоросжигателя на окраине города.
Тем временем неугасимая искра бессмертной души Сун-у, покинув его нынешнее пространственно-временное воплощение, поспешит вселиться в следующее, однако не вознесется, а канет вниз. Ее падение Сун-у видел сквозь окуляры анализатора множество раз, и каждый раз перед ним представала ужасающая, запредельно жуткая картина: его душа, будто камень, летит в бездну, в клоаку нижайшего из континуумов у самого подножия лестницы…
Да, он согрешил. Совершил тяжкий грех. В юные годы Сун-у угораздило спутаться с кареглазой девчонкой, щеголявшей длинными волнистыми локонами, сверкающим водопадом ниспадавшими на плечи и спину. Зовущие алые губы, полные груди, покачивающиеся, недвусмысленно манящие к себе бедра… Девчонка та была женой одного его друга из касты воинов, но Сун-у, уверенный, что времени на искупление вероломства у него в избытке, взял ее в любовницы.
Однако судьба распорядилась по-своему: для него Колесо вскоре завершит очередной оборот. Моровое поветрие оборвет его жизнь, не оставив времени на умерщвление плоти, молитвы и свершение благих дел. Теперь он обречен на падение, прямиком в зловонные хляби одной из планет, вращающихся вокруг заштатного красного солнца, в древнее средоточие грязи, гнили и ила – в мир первобытных джунглей низшего разбора.