Филип Дик – Золотой человек (страница 121)

Уиздом трясущимися руками разорвал пакет с пленкой.

– Наконец-то! Сейчас поглядим, как он мыслит, и, возможно, сумеем нащупать его слабое место. Допустим, он знает все наперед, но неуязвимость это ведь вовсе не гарантирует! Предсказывать будущее он может, однако не может его изменить. Если впереди неизбежная гибель, толку от его дара…

Умолкнув на полуслове, Уиздом ненадолго задумался и отдал пленку Бейнсу.

– Спущусь-ка я в бар, – сказал он. Лицо его налилось свинцовой серостью. – Спущусь в бар, выпью чего покрепче. Одно могу сказать: от всей души надеюсь, что это не раса, идущая нам на смену.

– Что аналитики пишут? – с нетерпением спросила Анита, заглядывая Бейнсу через плечо. – Как он мыслит?

– Никак, – буркнул Бейнс, возвращая пленку начальнику. – В буквальном смысле слова, никак. Лобные доли практически отсутствуют. Это не человек: абстракций и символов для него не существует. Это всего лишь животное.

– Животное, – подтвердил Уиздом. – С одной-единственной высокоразвитой способностью. Не высшая ступень в развитии человека. Не человек вообще.

Коридоры штаб-квартиры СИД дрожали от топота множества ног и лязга оружия. В здание, занимая позиции рядом с охраной, вливались все новые и новые отряды Гражданской Полиции. Все коридоры, все помещения поочередно подвергали тщательному осмотру, после чего запирали. Рано или поздно золотой человек, Крис Джонсон, будет обнаружен и загнан в угол.

– Все эти годы, – горько вздохнув, заговорил Бейнс, – мы прожили, опасаясь появления мутантов, намного превосходящих нас интеллектуально. Дэвов, рядом с которыми окажемся… все равно что крупные обезьяны в сравнении с нами. Мы ожидали созданий с громадной черепной коробкой, телепатическим даром, доведенной до совершенства понятийной системой, безграничным воображением при безукоризненной математической логике… Дальнейшего развития человека по прежнему, нашему с вами, пути.

Тем временем Анита, завладев результатами анализа, подсела к столу и принялась внимательно изучать пленку.

– А он живет на одних рефлексах, – странно переменившись в лице, констатировала она и отодвинула пленку в сторону. – На одних рефлексах… будто лев. Золотой лев. Бог в облике льва.

– Вернее сказать, зверь, – язвительно поправил ее Уиздом. – Белокурая бестия!

– Он быстро бегает, – продолжил Бейнс, – и это все. Орудия, строительство… с подобными концепциями он незнаком. Обходится тем, что самому природой отпущено. Дожидается подходящего момента, а там бежит, бежит, что есть духу.

– Это страшнее всех самых худших наших предположений, – подытожил Уиздом. Мрачный как туча, глава североамериканского отделения СИД обмяк, по-стариковски ссутулился, короткие, толстые пальцы его тряслись мелкой дрожью. – Уступить Землю животному! Зверю, только и способному, что бегать да прятаться! Твари, не владеющей языком! – в ярости сплюнув, прорычал он. – Вот почему родные так и не смогли наладить общение с ним! Мы-то ломали головы, что у него за семантическая система, а он… у него таковой попросту нет! Способностей к речи и мышлению – не больше, чем у дворового пса!

– И это значит, – отрывисто, сипло продолжил Бейнс, – что разум себя не оправдал. Мы с вами – последние в своем роде, наподобие динозавров. Мы пронесли разум сквозь тысячелетия… и, видимо, исчерпали его возможности. Достигли той стадии, где столько знаем, так много думаем, что неспособны действовать.

– Люди мыслящие разучились действовать, – задумчиво проговорила Анита. – Мышление как парализующий фактор… а это создание…

– Вот именно. Дар этой твари куда эффективнее нашего. Мы в состоянии запоминать нажитый опыт, держать его в уме, учиться на нем. В лучшем случае строить на памяти о событиях прошлых более или менее близкие к истине прогнозы будущего. Однако полной уверенности в этих прогнозах у нас нет и не будет. Наш удел – вероятности. Серое вместо черного или белого. О будущем мы лишь гадаем.

– В отличие от Криса Джонсона, – вставила Анита.

– Да. Он смотрит вперед и видит, что его ожидает. Обладает способностью к… скажем так, к предосмыслению. К видению будущего, причем, вполне вероятно, даже не воспринимает его как будущее.

– Действительно, – поразмыслив, согласилась Анита. – Скорее всего, для него оно – нечто вроде настоящего. Настоящего намного шире, чем наше. Вдобавок его «настоящее» лежит не позади – впереди, а наше уходит корнями в прошлое. Таким образом, для нас только прошлое несомненно, а для него объективная данность – будущее. Возможно, событий прошлого он не помнит вообще, а если помнит, то не в большей мере, чем любое животное.

– Возможно также, что, развиваясь, эволюционируя, его раса улучшит способности к предосмыслению, – добавил Бейнс. – Десять минут превратятся в полчаса, полчаса – в час, в день, в год… и, наконец, они будут знать наперед всю свою жизнь. Начнут жить в неизменном, незыблемом мире. Без случайностей, без сомнений… без движения! И, разумеется, без каких-либо страхов. Чего бояться, если все вокруг статично, твердо определено раз и навсегда?

– В таком случае они и приход смерти воспримут спокойно, – подтвердила Анита. – Без боязни, без сопротивления: для них ведь это уже произошло.

– Уже произошло, – с лающим, невеселым смешком повторил Бейнс. – С точки зрения Криса, вся наша стрельба по нему… состоялась заранее. Ну да, да: кто сказал, что лучше человека для выживания приспособлен только сверхчеловек? Случись сейчас еще один всемирный потоп, в живых останутся одни рыбы. Начнись новый ледниковый период, переживут его, надо думать, лишь белые медведи. В тот момент, когда мы отпирали люк, он уже видел охранников и точно знал, кто из них где будет стоять и что сделает. Способность отличная, но развитие разума тут ни при чем. Все дело исключительно в чувственном восприятии.

– Но если все выходы, все лазейки перекрыты, он ведь увидит, что ему не удрать, – покачав головой, рассудил Уиздом. – Сдался один раз, сдастся и во второй. Надо же… животное! Никакого понятия о языке, об орудиях, а…

– А с этим новым чувством ему ничего больше и не требуется, – пояснил Бейнс и взглянул на часы. – Однако времени – третий час. Все выходы уже перекрыты?

– Да. Уйти не получится, – подтвердил Уиздом. – Придется остаться здесь на всю ночь… или до тех пор, пока этот ублюдок не будет пойман.

– Я не о себе, я о ней, – сообщил Бейнс, кивнув в сторону Аниты. – Ей завтра к семи утра нужно на службу, в Семантическое Бюро.

Уиздом пожал плечами:

– Она мне не подчинена. Хочет, пускай уезжает.

– Я лучше останусь, – поразмыслив, решила Анита. – Побуду с вами, пока он… пока его не уничтожат. Переночую здесь. Хотя… Уиздом, неужели без этого никак? Если он всего лишь животное, его, наверное, можно просто…

– Отдать в зоопарк?! – в ярости зарычал Уиздом. – Посадить за решетку, по соседству с медведем?! Вот уж дудки! С ним необходимо покончить!

Долгое время блистающий золотом великан прятался в темноте склада. Вокруг ровными штабелями тянулись во все стороны аккуратно подсчитанные и помеченные ящики и коробки. Поблизости – ни души.

Однако еще пара минут, и ворвавшиеся внутрь люди примутся обыскивать помещение. Золотой человек уже явственно видел их – мрачнолицых, вооруженных трубками силовых плетей, с жаждой убийства в глазах – всюду, в каждом проходе, в каждом углу.

По счастью, эта картина была лишь одной из множества. Одной из многочисленных, отчетливо различимых сцен, прилегающих к той, что окружала его. К каждой из них примыкало новое множество взаимосвязанных картин, постепенно утрачивавших четкость и вовсе терявшихся вдалеке. Чем дальше лежали новые стечения обстоятельств, тем туманнее становились картины – ряд за рядом, ступень за ступенью, однако ближайшую он различал ясно, во всех подробностях, и вооруженных людей мог разглядеть без труда. Очевидно, со склада следовало уйти до их появления.

Спокойно поднявшись на ноги, золотой человек направился к двери. Коридор был пуст. Самого себя за дверьми, среди металлических стен, в безлюдном, гулко грохочущем от дробного топота где-то вдали коридоре, освещенном неяркими лампами, он уже видел, а потому смело распахнул дверь и шагнул за порог.

Напротив моргнула лампочка лифта. Подойдя к нему, золотой человек вошел внутрь. Спустя пять минут в коридор выбежит и ринется в лифт отряд охранников, но к тому времени он выйдет и снова отправит кабину вниз, а пока что, вдавив кнопку в панель, поднимется этажом выше.

В коридоре следующего этажа тоже не оказалось ни души, и Криса Джонсона это нисколько не удивило. Удивляться он попросту не умел. Элемента неожиданности в его жизни не существовало. Положение вещей, пространственные взаимоотношения всего материального в непосредственном будущем он знал как собственные пять пальцев. Неизвестным оставалось лишь то, что уже миновало. Порой он даже в смутной, отвлеченной манере задавался вопросом: куда девается всякая всячина, оставленная позади?

Вскоре он подошел к небольшому чуланчику. Чуланчик только что осмотрели, и раньше чем через полчаса внутрь никто больше не сунется. Полчаса у него имелось наверняка: как раз на этот срок он мог заглянуть вперед, а потом…

А потом он разглядит новую область, участок, лежащий далее. Вся его жизнь – движение, путь в новые, невиданные прежде края. Непрестанно развертывающаяся панорама из множества пейзажей и сцен, застывших картин, расстилающихся впереди. Каждый предмет, каждая деталь расставлены по местам, точно фигуры на бескрайней шахматной доске, а он, Крис Джонсон, – сторонний наблюдатель, видящий ожидающее его впереди так же ясно, как и то, что лежит под ногами. Безмятежно, скрестив руки, он идет себе мимо.