Филип Дик – Предпоследняя правда (страница 12)

– Но они не заметили главного преимущества, – вырвалось у Адамса.

– Что? – переспросил Линдблом, все еще трясущийся, все еще не желающий больше никаких разговоров; он выглядел очень усталым.

– Чего не видел Дисциплинарный совет, – сказал Адамс, – и не видит сейчас, поскольку в их искусственных интеллектах нет компонента либидо, так это правила «Зачем казнить кого-то…».

– О черт, заткнись, – сказал Линдблом и, пошатываясь, вышел из офиса Джозефа Адамса. И оставил его стоять там одного, с речью в руках и идеей в голове; двойной облом.

Но ему трудно было обвинять Линдблома в том, что тот его расстроил. Потому что эта черта была в любом Янси-мэне. Они были эгоистами; они превратили весь мир в свой личный парк с оленями за счет миллионов танкеров под землей; это было дурно, и они знали об этом и испытывали вину – не до такой степени, чтобы свергнуть Броуза и выпустить танкеров, но вполне достаточно для того, чтобы сделать их вечера безжалостной агонией пустоты и одиночества, а ночи и вовсе невозможными. И они знали, что если кто и искупает, смягчает вину за творимое преступление, кражу целой планеты у ее законных хозяев, то это именно Луис Рансибл. Они наживались на том, что держали танкеров внизу, а он – на том, что выманивал их наверх; элита Янси-мэнов, безусловно, считала Рансибла своим антагонистом, противником, но глубоко в душе признавала его моральную правоту. И это было очень неприятное чувство, и уж точно оно не радовало Джозефа Адамса в тот момент, когда он стоял один посреди своего офиса, сжимая свою лучшую речь, которую еще предстояло прогнать через компьютер, затем через симулякр, записать на пленку, а потом отдать на кастрирующую редактуру в офис Броуза. Эта речь… она не говорила правды, но хотя бы не была склейкой клише, лжи, банальностей и эвфемизмов…

А равно и других, более вредных, зловещих ингредиентов, которые Адамс замечал в речах авторства коллег; в конце концов, он был всего лишь одним спичрайтером из целой группы.

Бережно неся драгоценную новую речь, которую он считал таковой, разумеется, лишь в отсутствие противоположного оценочного мнения, он покинул свой офис и на скоростном лифте спустился на тот этаж, где пыхтел и трудился Мегавак 6-V; точней было бы сказать «этажи», поскольку длительная работа этого организма за годы создала своего рода слой осадочных пород – улучшений и дополнений к нему, новых частей, занимающих все новые этажи. Компьютер стал гигантским, но, в отличие от него, сам симулякр оставался точно таким же, как и всегда.

Два здоровяка в униформе, лично отобранные Броузом, но со странно утонченными и изящными для охранников чертами лица, впились в него взглядом, едва он вышел из лифта. Они знали Адамса; знали, что присутствие на этаже, где программировался Мегавак 6-V, было необходимым элементом его работы.

Он приблизился к клавиатуре Мегавака 6-V и увидел, что она занята; незнакомый ему Янси-мэн лупил по клавишам, словно пианист-виртуоз в финале какого-то произведения Ференца Листа – двойные октавы и все такое, разве что кулаком не бил.

Он печатал с подвешенной над клавиатурой письменной копии, и Адамс поддался соблазну; он подошел ближе, чтобы заглянуть в нее.

Янси-мэн мгновенно прекратил печатать.

– Прошу прощения, – сказал Адамс.

– Покажите ваш допуск. – Молодой чернявый и невысокий парень с прической в мексиканском стиле безапелляционно протянул руку.

Адамс со вздохом достал из портфеля служебную записку из Женевы, из бюро Броуза, разрешающую ему ввести в компьютер эту конкретную речь; документ имел проштампованный кодовый номер, указанный также и в записке – чернявый сравнил документ с запиской, кивнул и вернул их Адамсу.

– Я закончу через сорок минут. – Юноша вернулся к клавиатуре. – Отвали в сторонку пока и дай поработать. – Тон его был нейтральным, но холодным.

Адамс сказал:

– Мне понравился твой стиль. – Он успел быстро, вскользь, просмотреть страницу вводимого текста. Написано было хорошо, просто неожиданно хорошо.

Чернявый снова прекратил печатать.

– Ты Адамс. – Он еще раз протянул руку, но на этот раз чтобы поздороваться; они обменялись рукопожатиями, и атмосфера из напряженной сразу стала вполне терпимой. Но между любыми двумя Янси-мэнами в воздухе все равно висела аура состязательности, «я-круче-тебя» – всегда и везде, где бы они ни встречались, в своих ли поместьях вдали от Агентства или прямо тут, на работе. Это всегда делало день чуточку тяжелее, но Адамсу даже нравилось – он вдруг понял, что давно бы ушел в депрессию, если бы не эта состязательность. – У тебя есть реально хорошие работы; я смотрел последние ленты. – Изучая его своими резкими и быстрыми, черными, мексиканского же типа глазами, молодой Янси-мэн сказал: – Но я слыхал, многие из твоих работ зарубили в Женеве.

– Ну что ж, – стоически произнес Адамс, – такая работа. Или рубит цензура, или врубают в эфир; середины, полупередач тут не бывает.

– Ты готов поспорить? – Голос юноши был ломким, пронзительным; Адамс смутился.

Очень осторожно и осмотрительно, поскольку в сущности оба они соревновались за один и тот же приз, Адамс сказал:

– Ну, я предполагаю, что банальную, разбавленную водой речь можно рассматривать как…

– Я тебе кое-что покажу. – Молодой чернявый Янси-мэн встал и дернул главный рычаг; компьютер послушно начал переваривать то, что юноша успел ему скормить на этот момент.

Вместе они вышли, чтобы посмотреть на симулякр.

Симулякр сидел на своем месте. В одиночестве, за своим огромным дубовым столом, с американским флагом позади него. В Москве сидел аналогичный и идентичный, управляемый дубликатом Мегавака 6-V, только за спиной у него был флаг СССР; во всем же остальном – одежда, седые волосы, уверенные, отеческие, зрелые, но солдатские черты лица, волевой подбородок – это был один и тот же симулякр, ибо оба были одновременно собраны в Германии лучшими из живущих Янси-конструкторов. И теперь уже техники по эксплуатации постоянно выискивали опытным взглядом малейшие признаки поломки, пусть даже полусекундные заминки. Все, что могло как-то ухудшить требуемое качество свободной и непринужденной достоверности; ибо именно этот симулякр из всех, находящихся в их ведении, требовал величайшего сходства с реальностью, которую изображал.

Поломка здесь, осознал Адамс, сколь угодно малая, стала бы катастрофой. Как в тот раз, когда его протянувшаяся левая рука…

На стене тогда вспыхнул огромный красный сигнал тревоги, зазвучали зуммеры; из ниоткуда возник сразу десяток дежурных техников, тут же начался подробный осмотр.

Катастрофой – как в тот раз, когда левая рука задрожала в спазме, напоминающем болезнь Паркинсона, в нейромоторном треморе… который, будь запись пущена по кабелю, указал бы на коварно подступившую старость; да, так бы это и восприняли танкеры, вероятнее всего. Он стареет, шептали бы они друг другу в своих залах собраний под присмотром политкомиссаров. Смотри; это старческая дрожь. Вспомни Рузвельта; напряжение войны доконало его в конце концов; оно же дотянется и до Протектора, и что нам тогда делать?

Но, конечно, эта запись так и не попала в трансляцию; танкеры так и не увидели этого отрывка. Симулякр вскрыли, тщательно прочесали, проверили, прозвонили и удостоверились; найдена была миниатюрная деталь, которая и была объявлена главным злодеем, – а в одной из мастерских в конаптах Рансибла какой-то рабочий лишился своей работы, а может быть, и жизни… даже не зная, почему и за что, ибо он даже не догадывался, для чего был использован этот диод, или крохотная выходная катушка, или просто штуковина.

Симулякр пошевелился. И Джозеф Адамс закрыл глаза, стоя там, где был, вне досягаемости камер, скрытый рядом с этим невысоким, темноволосым, очень юным, но компетентным Янси-мэном, автором слов, которые вот-вот должны были прозвучать. Может быть, он сойдет с ума, вдруг ни с того ни с сего подумалось Адамсу, может быть, он начнет читать порнографические баллады. Или, как одну из древних пластинок прошлого века, его заест на каком-то слове… на каком-то слове… на каком-то слове…

– Друзья мои, американцы, – начал симулякр своим знакомым, твердым, чуть хрипловатым, но сдержанным голосом.

И Джозеф Адамс ответил про себя: «Да, мистер Янси. Да, сэр».

8

Джозеф Адамс дослушал незаконченный текст речи – до того момента, на котором его молодой смуглый коллега остановил ввод текста в компьютер, – а затем, когда симулякр застыл и камеры в ту же самую секунду отключились, повернулся к стоящему рядом автору и сказал:

– Снимаю перед тобой шляпу. Ты хорош. – Он сам практически поверил, пока стоял здесь и наблюдал, как симулякр Протектора Тэлбота Янси произносит с абсолютно точной интонацией, в идеально точном стиле тот текст, что передал ему, улучшив и дополнив – совершенно напрасно! – Мегавак 6-V, – и это притом, что все это время видел компьютер своими глазами и ощущал, хотя и не мог видеть, конечно, ту эманацию текста, что компьютер направлял симулякру. Фактически видел истинный источник, оживляющий абсолютно неодушевленную конструкцию, что сидела за дубовым столом с флагом США позади нее. Жутко, подумал он.

Но хорошая речь есть хорошая речь. Кто бы ее ни произносил. Даже ученик колледжа, читающий Томаса Пейна… текст все равно велик сам по себе, а тот, кто читает его здесь, не запинается, не заикается, не путает слова. За это отвечают компьютер и вся ремонтная бригада, стоящая наготове. И, подумал он, мы тоже. Мы ведаем, что творим.