Филип Дик – Предпоследняя правда (страница 11)

– Они считают, что Рансибл систематически оповещает их – одно убежище за другим, – сказал Линдблом. – О том, что война закончена. Кто-то делает это точно. Уэбстер Фут и его оперативники на земле выяснили это во время рутинных интервью с группой танкеров, что поднялись около месяца назад.

Броуз сварливо пожаловался с растущим подозрением:

– Что происходит? Вы двое разговариваете между собой.

При этих словах Адамс развернулся от окна лицом к Броузу; Линдблом тоже обернулся к чудовищному вареву, кое-как залитому в кресло за столом.

– Не разговариваем, – сказал Броузу Адамс. – Просто медитация.

На лице Линдблома не было никакого выражения. Лишь каменная, нейтральная отрешенность. Ему дали задачу; он намеревался выполнить ее. И своим поведением он рекомендовал Адамсу поступать так же.

Но что, если это был не Рансибл? Что, если это был кто-то другой?

Тогда весь этот проект, поддельные артефакты, статьи в Natural World, «утечка» информации о находке, судебный процесс перед Дисциплинарным советом, разрушение экономической империи Рансибла и его тюремное заключение…

Все это будет впустую.

Джозеф Адамс задрожал. Потому что в отличие от Броуза, в отличие от Верна Линдблома, а также, вероятно, Роберта Хига и любого и каждого, связанного с этим проектом, – лично он с ужасом чувствовал интуитивно, что все это ошибка.

И его интуиция не могла остановить задуманного.

Ни на шаг.

Снова отвернувшись от Броуза, Адамс сказал:

– Линдблом, они могут ошибаться. Это может быть не Рансибл.

Ответа не было. Линдблом не мог ответить, поскольку как раз находился к Броузу лицом, а тот, поднявшийся сейчас на ноги, тяжело переваливался в сторону двери офиса, опираясь на магниевый костыль и что-то бормоча при этом.

– Господом богом клянусь, – сказал Адамс, упорно вглядываясь в окно. – Я напишу эти статьи, но если это не он, то я собираюсь его предупредить. – И он повернулся к Линдблому, попытался прочесть его реакцию по выражению лица.

А ее на лице не было; прочесть оказалось нечего. Но Линдблом услышал.

И он отреагирует, раньше или позже; Джозеф Адамс знал этого человека, своего близкого друга, он работал с ним достаточно, чтобы быть в этом уверенным.

И отреагирует серьезно. После длительного самокопания Верн Линдблом, возможно, согласится с ним; возможно, поможет найти способ проинформировать Рансибла так, чтобы не засветить источник, не дать его отследить агентам Броуза; агентам Броуза и гениальным частным сыщикам Фута, работающим совместно. Но с другой стороны…

Ему приходилось это учитывать; и он учитывал это.

В первую очередь Верн Линдблом был Янси-мэном. И это было важнее и значительнее любых других обязательств и лояльностей.

И он мог отреагировать на заявление Адамса, просто сообщив о нем Броузу.

И тогда в считаные минуты в поместье Адамса явятся агенты Броуза и убьют его.

Очень просто.

И сию секунду он не мог предугадать, какой выбор сделает его старый друг Линдблом; у Адамса не было под рукой специалистов мирового уровня по анализу психопрофиля, как у Броуза.

Он мог только ждать. И молиться.

А молитва, подумал он язвительно, вышла из моды еще до войны.

Техник частной детективной корпорации «Уэбстер Фут, Лимитед» присел в своем тесном бункере и сказал в микрофон прямой связи с Лондоном:

– Сэр, у меня записан на пленку разговор двух человек.

– По тому самому вопросу, что мы обсуждали? – донесся издалека голос Уэбстера Фута.

– Судя по всему, да.

– Прекрасно. Вы знаете, кто сейчас на связи с Луисом Рансиблом; проследите за тем, чтобы он получил эти данные.

– Я прошу прощения, но это…

– Все равно передайте. Мы делаем то, что в наших силах, при помощи того, что имеем. – Далекий голос Уэбстера Фута был властным; и сказанное им было как приказом, так и приговором.

– Да, мистер Фут. Максимально быстро.

– Именно так, – согласился Уэбстер Фут. – Максимально быстро. – И на своем конце, в Лондоне, он прервал связь.

Его техник сразу обернулся к рядам записывающих и подслушивающих аппаратов, что экономно работали на невысоком по мощности, но приемлемом по качеству уровне; он визуально проверил неустанно ползущие графические ленты, чтобы убедиться – за время аудиосвязи с шефом он не пропустил ничего. Сейчас ничего нельзя было пропускать.

И он ничего не пропустил.

7

А тем временем великолепная, от руки написанная речь так и лежала без движения в портфеле Адамса.

Линдблом задержался в офисе, дрожащими руками прикуривая и пытаясь – хотя бы временно – отстраниться от дальнейшей беседы. Ему более чем хватило произошедшего; он и остался-то лишь потому, что уйти не было сил.

– Все в твоих руках, – сказал Адамс, усаживаясь за свой стол. Он открыл портфель и достал текст. – Ты можешь сдать меня прямо сейчас.

– Я знаю, – пробормотал Линдблом.

Адамс двинулся к двери.

– Я сейчас внесу это в компьютер. Отправлю в симулякр и на запись, и черт бы с ним. А потом – как мы назовем этот новый проект, эту подделку инопланетных артефактов с целью засадить в тюрьму человека, вся жизнь которого посвящена строительству приличного жилья для…

– У нацистов, – прервал его Линдблом, – не было письменных приказов относительно «окончательного решения еврейского вопроса», относительно геноцида евреев. Все приказы отдавались устно. От начальника к подчиненному лично, передавались вручную из уст в уста, если ты простишь мне эту абсурдную смешанную метафору. А ты, наверное, не простишь.

– Пойдем выпьем по чашке кофе, – предложил Адамс.

Линдблом беспомощно пожал плечами.

– Какого черта? Они решили, что это Рансибл; кто мы такие, чтобы сказать «нет, это не он»? Покажи мне – придумай – кого-то другого, кому было бы выгодно оповещать убежища.

– Да я с удовольствием, – сказал Адамс и заметил растерянность на лице Линдблома. – Любой из тысяч танкеров, что живут в конаптах Рансибла. Всего-то нужен один человек, который избежит поимки агентами Броуза или Фута и доберется до своего убежища. Оттуда свяжется с соседним, потом оттуда…

– Ну да, – сказал Линдблом флегматично. – А как же! Отчего бы и нет? Вот только пустят ли его обратно в свой танк? Его собратья будут уверены в том, что он радиоактивен или разносит – какое бишь мы название для этого придумали? – Пакетную чуму. И грохнут его на месте. Потому что они верят тем текстовкам, что мы даем им по телевидению каждый чертов день недели – а по субботам, на всякий случай, дважды, – и они сочтут его живой угрозой. Плюс есть еще кое-что, чего ты не знаешь. Тебе стоило бы переводить Футу немного денег время от времени; они взамен снабжают интересными внутренними новостями. Так вот, те танкеры, которым сообщили об условиях тут, наверху, – они узнали это не от кого-то знакомого; их точно не оповестил один из них, что вернулся с поверхности.

– Окей, пусть этот танкер не может вернуться в свой собственный танк, тогда взамен…

– Они получили эти данные, – сказал Линдблом, – по кабельному телевидению.

В первое мгновение до Адамса не дошло; он озадаченно уставился на Линдблома.

– Именно так, – кивнул Линдблом. – На свой телеэкран. Примерно минуту, и сигнал был очень слабым. Но этого хватило.

– Господь милосердный, – ахнул Адамс. Ведь их там, под землей, миллионы. Что произойдет, если кто-то подключится к основному кабелю, главному, единственному и центральному узлу связи Эстес-парка, что ведет ко всем танкам? Каково оно будет, когда разверзнется земля и выйдут миллионы людей, заключенные под землей пятнадцать лет, свято верящие в радиоактивное заражение наверху, в ракеты и бактерии, в руины и сражающиеся армии… система поместий получит смертельный удар, а огромный парк, над которым он летал дважды в день, снова станет густонаселенной страной, не совсем такой, как до войны, но достаточно похожей. Вновь появятся дороги. Города.

И в конечном счете случится следующая война.

Да, такой была подоплека. Именно массы подтолкнули своих лидеров к войне как в ЗапДеме, так и в НарБлоке. Но лишь только массы были убраны с пути, загнаны в антисептические танки глубоко под землей, как правящие элиты Востока и Запада без помех смогли заключить сделку… хотя удивительно, но в некотором смысле это были вовсе не они, не Броуз, не генерал Хольт, главнокомандующий войсками ЗапДема, не даже маршал Харензани, высший офицер в иерархии советской номенклатуры. Но тот факт, что и Хольт, и Харензани точно знали, когда пора запускать ракеты (и сделали это), а когда настала пора заканчивать, – факт этот был истиной, и без него, без их совместной логичной рассудительности, мира достичь было бы невозможно; но под этим сотрудничеством двух главных военачальников лежало нечто еще, нечто такое, что для Адамса было реальным, и странным, и в каком-то смысле глубоко трогающим.

Дисциплинарный совет по реконструкции, состоящий из лиди; Мехико-Сити/Амекамека. Это он помог установить мир на планете. И, как управляющий орган, как верховный арбитр, он никуда не делся. Человек построил оружие, которое может думать, и когда оно немного подумало – а конкретно два года, за которые и совершился чудовищный разгром, когда лиди чуть ли не врукопашную сражались друг с другом, две гигантские искусственные армии с двух континентов… так вот, тогда самые продвинутые варианты лиди, которых и строили с расчетом на то, чтобы их аналитические мозги планировали тактику, а затем и общую стратегию, – типы десять, одиннадцать и двенадцать – догадались наконец, вычислили, что лучшей стратегией будет то, до чего финикийцы додумались пять тысячелетий назад. И все это, вспомнил Адамс, было подытожено в опере «Микадо». Если просто сказать о том, что человек казнен, оказалось достаточно для всех, то отчего бы так и не сказать, вместо того чтобы реально делать это? Решение проблемы – найденное продвинутыми лиди – было именно таким простым. Они не были фанатами авторов «Микадо», Гилберта и Салливана, и слова Гилберта не содержались в их электронных мозгах, ибо текст оперы не был введен в них как предустановленные данные. Но они пришли к тому же самому выводу – и вдобавок начали действовать в соответствии с ним, сообща с маршалом Харензани и Главнокомандующим генералом Хольтом.