Филип Дик – Око небесное (страница 49)
Группа спасателей добралась до миссис Притчет; они быстро разбросали обломки, покрывающие ее колеблющееся и дымящееся тело. Безуспешно пытаясь подняться на ноги, Хэмилтон дополз до своей жены и начал сбивать тлеющую линию искр, что все еще ползла по ее изорванному обугленному платью. Марша вздрогнула и рефлекторно дернулась.
– Не двигайся, – предупредил он ее. – У тебя может быть что-то сломано.
Она послушно лежала не двигаясь, застыв с закрытыми глазами. Издалека, теряясь в клубящихся облаках закопченной пожаром цементной пыли, раздался испуганный вопль Дэвида Притчета. Уже все они шевелились, все возвращались к жизни. Билл Лоус тянулся куда-то руками, а вокруг него собрались побледневшие коллеги. Вопли, крики, вой тревожных сирен…
Жестокий звук реального мира. Едкий дым горящего полуразбитого электронного оборудования. Нервные медики, наскоро оказывающие первую помощь.
– Мы вернулись, – сказал Хэмилтон жене. – Ты слышишь меня?
– Да, – сказала Марша. – Я слышу тебя.
– Ты рада? – потребовал он ответа.
– Да, – тихо сказала Марша. – Не кричи, милый. Я очень рада.
Полковник Т. Е. Эдвардс терпеливо и без замечаний выслушал сделанное Хэмилтоном заявление. После того как Хэмилтон подвел резюме под своими обвинениями, в длинной комнате для совещаний воцарилось молчание. Единственными звуками в ней остались глухой ритм курения сигар и скрип стенографического аппарата.
– Ты обвиняешь нашего офицера по безопасности в принадлежности к Коммунистической партии, – сказал Эдвардс после продолжительной хмурой задумчивости. Я правильно понял?
– Не совсем так, – сказал Хэмилтон. Его все еще немного трясло; с инцидента на Беватроне прошло лишь чуть больше недели. – Я утверждаю, что Макфайф – дисциплинированный коммунист, который использует свое служебное положение для продвижения целей Коммунистической партии. Но внутренняя или внешняя эта дисциплина…
Резко обернувшись к Макфайфу, Эдвардс спросил:
– Что ты скажешь на это, Чарли?
Не поднимая глаз, Макфайф ответил:
– Я скажу, что это совершенно очевидная клевета.
– Ты утверждаешь, что Хэмилтон просто пытается поставить под сомнение твои мотивы?
– Именно так, – Макфайф механически выплевывал фразу за фразой. – Он стремится бросить тень на искренность моих побуждений. Вместо того чтобы защищать свою жену, он нападает на меня.
Полковник Эдвардс снова повернулся к Хэмилтону.
– Боюсь, что мне придется согласиться. Под обвинениями находится твоя жена, а не Чарли Макфайф. Твоя защита должна касаться именно этого факта.
– Как вы понимаете, – сказал Хэмилтон, – я не могу ни сейчас, ни когда-либо в будущем доказать, что Марша не является коммунистом. Но я могу показать вам, почему Макфайф выдвинул против нее эти обвинения. Я могу показать вам, что он делает и в чем суть всего этого конфликта. Взгляните на позицию, которую он занимает; кто сможет заподозрить его? У него есть свободный доступ ко всем досье безопасности; он может выдвигать обвинения против любого, кого только захочет… идеальная позиция для партийного крота. Он может устранить любого, кто не нравится партии, любого, кто стоит на ее пути. Партия методически уничтожает своих оппонентов его руками.
– Но все это крайне косвенные доказательства, – заметил Эдвардс. – Много логических рассуждений – но где улики? Можешь ли ты доказать, что Чарли красный? Как ты сам сказал, он не член Коммунистической партии.
– Я не детективное агентство, – возразил Хэмилтон. – И не полицейский отряд. У меня нет возможности собрать компрометирующую его информацию. Я предполагаю, что у него есть какой-то контакт с Компартией США или с какими-то подставными организациями партии… откуда-то он должен получать указания. Если ФБР возьмет его в разработку…
– Ну то есть нет улик, – перебил его Эдвардс, жуя свою сигару. – Верно?
– Улик нет, – признал Хэмилтон. – Я не могу доказать, что думает Чарли Макфайф. Но и он ровно так же не может доказать, что думает моя жена.
– Но против твоей жены собран обвинительный материал. Все петиции, что она подписала, все те розовые сборища, что она посещала. Покажи мне хоть одну петицию, что подписал Чарли. Хоть одно собрание фронта, которое он посетил.
– Ни один настоящий коммунист не выдаст себя так глупо, – сказал Хэмилтон, тут же осознав, насколько абсурдно это прозвучало.
– Мы не можем уволить Чарли на этих основаниях. Ты и сам видишь, насколько все шатко и зыбко. Уволить его за то, что он
– Я знаю, – согласился Хэмилтон.
– Ты знаешь? – Эдвардс растерялся. – Ты
– Конечно же, я признаю это. Я и не надеялся победить. – Довольно бесстрастно Хэмилтон объяснил: – Я просто посчитал, что этот вопрос необходимо будет поставить перед вами. Для записи, для истории.
Пухлый и насупившийся, осевший глубоко в свое кресло Макфайф промолчал. Он изучал свои плотно сцепленные пальцы; сосредоточившись на них, он не поднимал взгляд на Хэмилтона.
– Я был бы рад помочь тебе, – невесело сказал Эдвардс. – Но, Джек, черт побери. По твоей логике, каждый в нашей стране будет рассматриваться как угроза безопасности.
– Да так оно и будет все равно. Я просто хотел бы, чтоб этот метод распространялся и на Макфайфа. А то чертовски досадно, что у него индульгенция.
– Я считаю, – официально сказал Эдвардс, – что патриотизм и преданность Чарли Макфайфа вне подозрений. Ты же понимаешь, что этот человек сражался во Второй мировой в рядах Армейского авиационного корпуса? Что он искренний католик? Что он член организации Ветеранов зарубежных войн?
– Точно, а еще он был бойскаутом, – согласился Хэмилтон. – И скорее всего, каждое Рождество наряжает елку.
– Ты хочешь сказать, что католики и легионеры не патриоты?
– Вовсе нет. Я пытаюсь сказать, что человек может иметь все эти регалии и тем не менее быть опасным подрывным элементом. А женщина может подписывать мирные петиции, и выписывать «На самом деле», и тем не менее любить каждый дюйм земли этой страны.
– Я считаю, – холодно сказал Эдвардс, – что мы напрасно тратим наше время. Это очевидная чушь и заблуждение.
Отодвинув кресло, Хэмилтон встал.
– Благодарю за то, что выслушали меня, полковник.
– Не за что. – С чувством неловкости Эдвардс сказал: – Жаль, что не могу сделать для тебя большего, мальчик. Но ты же видишь мое положение.
– Это и впрямь не ваша вина, – согласился Хэмилтон. – Честно говоря, я даже где-то рад, что вы не обратили внимания на мои предупреждения. В конце концов, Макфайф ни в чем не виновен, пока его вина не доказана.
Совещание окончилось. Директора компании начали выходить в коридор, облегченно возвращаясь к своим обязанностям. Подтянутая стенографистка забрала свой стенографический аппарат, сигареты и сумочку. Макфайф, искоса бросив злобный взгляд на Хэмилтона, бесцеремонно протолкался мимо него и исчез.
В дверях полковник Эдвардс остановил Хэмилтона.
– Чем ты теперь займешься? – поинтересовался он. – Рванешь вверх по побережью? Дашь шанс Тиллингфорду и его EDA? Ты же знаешь, он тебя примет. Он близко дружил с твоим отцом.
В этом, реальном, мире Хэмилтон еще не обращался к Гаю Тиллингфорду.
– Он возьмет меня, да, – ответил он задумчиво, – отчасти по этой причине, а отчасти потому, что я все же очень хороший электронщик.
Эдвардс смутился и даже слегка покраснел.
– Извини, парень. Я не хотел тебя оскорбить; я просто имел в виду…
– Я понимаю, что вы имели в виду. – Хэмилтон пожал плечами – осторожно, не забывая о трещине в туго сейчас стянутом ребре. Два новых передних зуба во рту ощущались чужими, непривычными; непривычной была и выстриженная дорожка над правым ухом, где на его скальп были наложены два шва. Этот инцидент, эти мытарства во многих отношениях сделали его совершенно иным человеком. – Я не пойду к Тиллингфорду, – объявил он. – Попытаюсь начать свой бизнес.
Поколебавшись, Эдвардс спросил:
– Ты на нас в обиде?
– Нет. Ну я потерял работу у вас, но это не имеет значения. В каком-то смысле оно и к лучшему. Если бы это не случилось, я бы тут работал веки вечные. Совершенно не задетый системой безопасности, я б даже толком и не знал, что она существует. Но вы ткнули меня носом, заставили столкнуться с ней. Мне волей-неволей пришлось очнуться.
– Ну, Джек…
– Мне всегда все легко доставалось. У моей семьи была куча денег, а отец был очень известен в своей сфере. Обычно люди типа Макфайфа не задевают таких, как я. Но времена меняются. Макфайфы вышли на охоту за нами, мы начинаем конфликтовать впрямую. Так что самое время заметить их существование.
– Все это очень хорошо, – сказал Эдвардс. – Очень благородно и трогательно. Но тебе придется как-то зарабатывать на жизнь, придется найти работу, чтобы содержать семью. Без допуска к секретности ты не сможешь разрабатывать ракеты ни здесь, ни в любом другом месте. Тебя не наймет никто работающий на правительство.
– Может быть, и это тоже к лучшему. Я слегка устал делать бомбы.
– Однообразие надоело?
– Я бы сказал, совесть проснулась. Кое-что со мной случилось – такое, что изменило мой способ мышления. Выбросило меня из колеи, так сказать.
– О да, – неуверенно согласился Эдвардс. – Этот инцидент.