Филип Дик – Око небесное (страница 48)

– Боюсь, что нет, – согласился Хэмилтон почти юмористически.

– Вы против нас?

– Ну, видимо, да, – признал он. – По-другому у меня как-то, видимо, не выйдет. Так ведь?

– Мы что, просто позволим им убить нас? – запротестовала Марша.

– Это же ваши друзья, – сказал Макфайф нездоровым, разбитым голосом. – Сделайте что-то, скажите что-то. Разве вы не можете с ними договориться?

– Не выйдет, – ответил Хэмилтон. – Они не договариваются. – Обернувшись к жене, он нежно поднял ее на ноги. – Закрой глаза, – сказал он ей. – И расслабься. Очень больно не будет.

– Что… что ты собираешься делать? – прошептала Марша.

– Я собираюсь вытащить нас отсюда. Единственным способом, который, кажется, работает. – И, пока кольцо стволов вокруг них поднималось, щелкая затворами, Хэмилтон отвел кулак, тщательно прицелился и нанес своей жене точный удар в челюсть.

Чуть задрожав, Марша осела в руках Билла Лоуса. Хэмилтон подхватил ее обмякшее тело и глупо остановился, сжимая его. Глупо, поскольку бесстрастные рабочие по-прежнему были весьма ощутимы и реальны, заряжая и нацеливая свое оружие.

– Бог ты мой, – сказал Лоус. – Они все еще здесь. Мы не вернулись к Беватрону. – Потрясенный, он помог Хэмилтону поддержать его оглушенную, находящуюся без сознания жену. – То есть это и в самом деле не мир Марши.

16

– Но ведь этого не может быть, – бессмысленно произнес Хэмилтон, держа в руках неподвижное и податливое, теплое тело своей жены. – Это ведь должен быть мир Марши. Если не ее, то чей же это мир?

И тут с невероятным облегчением он увидел.

Чарли Макфайф начал изменяться. Это было бессознательно; Макфайф не мог этого контролировать. Трансформация исходила из глубочайших, самых коренных слоев его личности. Из неотъемлемой части, из фокуса его взглядов на мир.

Макфайф заметно увеличивался в размерах. Прямо у них на глазах он перестал быть приземистым и тяжеловатым невысоким человеком с пивным животом и курносым носом. Он стал высок. Он стал величественен. Божественное благородство снизошло на него. Руки его стали гигантскими столбами мышц. Грудь стала массивной. Глаза извергали праведный огонь. Его квадратная, морально безупречная челюсть застыла сурово и справедливо, когда он строгим взглядом обвел зал.

Сходство с Тетраграмматоном было разительным. Макфайф, судя по всему, так и не смог избавиться от всех своих религиозных убеждений.

– Что это? – не в силах оторвать взгляд, воскликнул Лоус. – Во что он превращается?

– Что-то мне не очень хорошо, – прогудел Макфайф раскатистым богоподобным голосом. – Думаю, надо принять таблетку от изжоги.

Мускулистые рабочие опустили свои ружья. В страхе и трепете они глядели на него с почтением.

– Товарищ комиссар, – пролепетал один из них. – Простите, не узнали вас.

Макфайф, болезненно сморщившись, обернулся к Хэмилтону.

– Чертовы дурни, – прогремел он своим грохочущим властным голосом.

– Да будь я проклят, – тихо сказал Хэмилтон. – Сам маленький Святой Отец.

Благородный рот Макфайфа открылся и вновь закрылся, но ответа не последовало.

– Так вот в чем все дело было, – сказал Хэмилтон. – Когда зонт поднялся туда и Тетраграмматон разглядел тебя как следует. Ничего удивительного, что ты был в шоке. И ничего удивительного, что Он послал в тебя молнию.

– Да, я был поражен, – признал Макфайф после паузы. – Я на самом деле не верил, что Он есть там, наверху. Я думал, это обман.

– Макфайф, – сказал Хэмилтон, – да ты же коммунист.

– Ну да, – прогудел Макфайф. – Разве не похож?

– И давно?

– Много лет уже. С самой Великой депрессии.

– Маленького братика застрелил Герберт Гувер?

– Нет. Просто голод, безработица и усталость. Надоело получать от жизни по роже.

– Ты не такой уж плохой, в каком-то смысле, – сказал Хэмилтон. – Но внутри ты весь перекрученный. Ты чокнутый больше, чем мисс Рейсс. Ты больше ханжа, чем миссис Притчет. И ты более верующий в Отца Вседержителя, чем Сильвестер. Ты – это худшее из них, сложенное вместе. И еще сверх того. Но во всех остальных аспектах ты нормальный.

– Я не обязан тебя выслушивать, – заявило величественное золотое божество.

– И ко всему прочему, ты еще и подлец. Ты подрывной элемент, бессовестный лжец, жадный до власти мерзавец, и еще ты подлец. Как ты мог поступить так с Маршей? Как ты мог придумать всю эту дрянь?

После паузы сияющее существо ответило ему:

– Говорят, что цель оправдывает средства.

– Партийная тактика?

– Люди вроде твоей жены – опасны.

– Почему? – спросил Хэмилтон.

– Они не принадлежат ни к одной группе. Они играют, дурачатся со всем. И как только мы откроем им спину…

– И поэтому ты уничтожаешь их. Отдаешь их патриотам-фанатикам.

– Патриотов-фанатиков, – сказал Макфайф, – мы понять можем. Но не твою жену. Она одновременно подписывает партийные петиции – и читает «Чикаго трибьюн». Люди вроде нее представляют максимальную угрозу партийной дисциплине; больше любой другой группы. Этот культ индивидуализма. Эти идеалисты с собственными оценками, собственной этикой. Отказывающиеся подчиняться авторитетам. Это подрывает общество. Это может перевернуть, разрушить всю структуру. Ничего долговечного на таких не построить. Люди вроде твоей жены просто не примут приказов.

– Макфайф, – сказал Хэмилтон, – вот-вот тебе придется простить меня.

– Почему?

– Потому что я собираюсь совершить нечто бесплодное и тщетное. Потому что – хоть я и сознаю, что это бесполезно, – я собираюсь избить тебя до потери сознания.

Уже бросаясь на Макфайфа, Хэмилтон заметил, как напрягаются гигантские стальные мышцы. Бой был слишком неравным; он не смог оставить даже отметины на величественной фигуре. Макфайф сделал шаг назад, собрался и нанес ответный удар.

Закрыв глаза, Хэмилтон крепко схватил Макфайфа, отказываясь отцепляться. Весь в синяках, с выбитыми зубами, истекая кровью из ссадины над глазом, в лохмотьях одежды, он продолжал висеть на противнике, словно загнанная в угол крыса. Что-то вроде религиозного экстаза овладело им; сжимая Макфайфа в апофеозе ненависти и презрения, он начал методично стучать божественной головой о стену. Пальцы цеплялись за него и соскальзывали, но его невозможно было оторвать.

И все же бой был почти закончен; его жалкая маленькая атака была без всякого ущерба отражена. Лоус лежал навзничь с разбитым черепом, поблизости от забытой и скорчившейся фигурки Марши Хэмилтон. Та лежала там, где он ее и оставил. Сам Хэмилтон, все еще на ногах, видел, как приближаются приклады ружей; его время пришло.

– Ну, давайте, давайте, – подбодрил он их, тяжело дыша. – Это абсолютно все равно. Даже если вы в щепки нас разнесете. Даже если перемелете в муку и построите из нас баррикады. Даже если используете нас как цемент. Это не мир Марши, а больше мне…

Приклад ружья обрушился на него; он закрыл глаза и сжался от боли. Один из рабочих-партийцев пнул его в пах, другой размеренно крушил ему ребра. Хэмилтон смутно почувствовал, как массивное тело Макфайфа ускользает из его захвата. Силуэты рабочих появлялись и исчезали среди вихрей тьмы; он очутился на карачках, стонал и полз, пытаясь разыскать Макфайфа сквозь пелену собственной крови. И пытаясь скрыться от нападающих.

Крики. Удары прикладами по черепу. Он вздрогнул, в окружающей сумятице на ощупь различил бездыханно лежащую фигуру и пополз к ней.

– Отпустите его, – услышал он голоса. Игнорируя их, он пополз дальше в поисках Макфайфа – фигурой оказалась Джоан Рейсс.

Через какое-то время он разыскал Макфайфа. Слабый, еле живой, он начал искать подходящий обломок, чтобы убить того. Но лишь только его руки сомкнулись на куске бетона, страшный удар перевернул его. Неподвижная фигура Макфайфа отдалилась; он остался один среди обломков и хаоса, затерянный в опускающихся хлопьях пепла, что сыпались повсюду.

Мусор вокруг него был разбросанными обломками Беватрона. Осторожно подступающие фигуры, медленно пробирающиеся вперед, были работниками Красного Креста и техниками.

В безоглядном шквале ударов прикладами кто-то свалил и Макфайфа. Во всеобщем убийственном порыве ему не досталось отдельной поблажки. Тонкие нюансы не соблюдал никто.

Справа от Хэмилтона лежало неподвижное тело его жены, обгоревшая одежда на ней все еще тлела. Одна ее рука была неловко подогнута под туловищем; чуть подогнувшая колени, она выглядела маленьким и жалким сверточком на закопченной поверхности бетона. А недалеко от них лежал Макфайф. Хэмилтон рефлекторно пополз в его сторону. На половине дороги команда медиков оттащила его и попыталась уложить на носилки. В шоке и смятении, но все еще жестко мотивированный, Хэмилтон смог отбиться от помощи и кое-как сесть.

На лице Макфайфа, которого отправили в бессознательное состояние собственные товарищи по партии, застыло выражение яростного бешенства; оно было искажено гневом и ужасом. Это выражение так и осталось на лице, когда он начал болезненно приходить в себя. Дыхание Макфайфа было хриплым, неровным. Что-то бормоча, он барахтался и бился; толстые пальцы смыкались на пустоте.

Наполовину засыпанная обломками, мисс Рейсс уже начинала шевелиться. Неуверенно встав на колени, она слабо потянулась к разбитым вдребезги очкам.

– Ох, – слабо прошептала она; из подслеповатых мигающих глазах полились слезы страха. – Что… – Оборонительным жестом она подхватила свое обгорелое и рваное пальто и закуталась в него.