Филип Дик – Око небесное (страница 32)
– Вы можете рассчитывать на меня, – сказал Хэмилтон.
Мисс Рейсс достала из своей сумочки небольшой пузырек и положила рядом с собой на кровать.
– Мы собирались усыпить ее, – сказала девушка безжизненно. – Она старая и болезненная.
Подхватив пузырек, Хэмилтон поднес его к свету. Это оказался жидкий препарат хлороформа, применяемый для фиксации биологических объектов.
– Но это же убьет ее.
– Нет, не убьет.
Дэвид, мальчик, встревоженно появился в дверях.
– Вам лучше бы вернуться – мама начинает злиться.
Поднявшись на ноги, мисс Рейсс засунула пузырек обратно в сумку.
– Идем, я уже в порядке. Просто внезапный шок. Он обещал не делать этого… но эти старые вояки…
– Я сам все сделаю, – сказал ей Хэмилтон.
– Почему?
– Я не хочу, чтобы вы убили ее. И я знаю, что именно это вы и задумали.
Какой-то миг они смотрели друг на друга. Потом коротким и нервным, судорожным движением мисс Рейсс выудила пузырек и сунула ему в руки.
– Тогда займитесь как следует. И сделайте это сегодня.
– Нет. Завтра найду время. Вывезу ее за город на пикник. Поедем в горы рано утром. На рассвете.
– Не бойтесь и не отступитесь.
– Ни в коем случае, – сказал Хэмилтон, убирая пузырек в карман.
И сказал вполне искренне.
12
Октябрьское солнце было холодным и искрящимся. На газонах еще лежала легкая изморозь; было раннее утро, и город Белмонт тихо плыл куда-то в гуще бело-голубого тумана. По шоссе густой поток машин мчал вверх по полуострову в Сан-Франциско, буквально бампер к бамперу.
– Ох, несчастье, – расстроилась миссис Притчет. – Такое плотное движение.
– Мы там не поедем, – сказал ей Хэмилтон, сворачивая с Бэйшор Фривэй на одну из боковых дорог. – Мы поедем через Лос-Гатос.
– А потом? – спросила миссис Притчет с живым, почти детским предвкушением. – Надо же, а я никогда в
– А потом поедем к океану, – ответила Марша, сама раскрасневшаяся от возбуждения. – Мы поедем по Первому шоссе, прибрежному, до самого Биг-Сура.
– А где это такое? – подозрительно спросила миссис Притчет.
– Это в горах Санта-Люсия, почти сразу за Монтереем. Не слишком далеко. Прекрасное место для пикника.
– Ну хорошо, – согласилась миссис Притчет, откидываясь обратно на сиденье автомобиля. Она скрестила руки на коленях. – Очень мило с вашей стороны было предложить этот пикник.
– К вашим услугам, – отозвался Хэмилтон, резко прибавляя газу.
– Я все же не понимаю, чем тебя не устроил парк «Голден Гейт», – недоверчиво пробурчал Макфайф.
– Слишком много народу, – логично объяснила мисс Рейсс. – А вот Биг-Сур – это часть национального заповедника. Он все еще в первозданном виде.
Миссис Притчет насторожилась.
– А там безопасно?
– Абсолютно, – заверила ее мисс Рейсс. – Ничего не случится.
– А разве вы не должны быть на работе, мистер Хэмилтон? – поинтересовалась миссис Притчет. – Сегодня ведь не выходной день. Мистер Лоус вот на работе.
– Я взял отгул на полдня, – с кривой улыбкой сказал Хэмилтон. – Чтобы можно было покатать вас.
– Ой, так приятно! – воскликнула миссис Притчет. Ее пухлые ладони затрепетали.
Хмуро дымящий своей сигарой Макфайф, похоже, что-то почуял профессиональным нюхом:
– Что происходит, Хэмилтон? Уж не пытаешься ли ты кого-то обмануть? – Щупальце тошнотворного сигарного дыма просочилось на заднее сиденье, где сидела миссис Притчет. Поморщившись, она отменила сигары. Макфайф обнаружил, что сжимает в руке воздух; он на мгновение побагровел, но затем постепенно цвет сошел с его лица. – Хм, – пробормотал он.
– Простите? – переспросила миссис Притчет.
Макфайф не ответил; он неуклюже рылся в карманах, надеясь, что каким-то чудом хоть одна сигара уцелела.
– Миссис Притчет, – как бы между прочим спросил Хэмилтон, – вы никогда не обращали внимания на то, что ирландцы не внесли ровно никакого вклада в мировую культуру? Не существует ни ирландских художников, ни ирландских музыкантов…
– Господи боже, – в панике сказал Макфайф.
– И музыкантов нет? – удивленно спросила миссис Притчет. – Ну надо же, неужели и впрямь? Нет, я никогда не задумывалась над этим.
– Ирландцы абсолютно варварский народ, настоящие дикари, – продолжал Хэмилтон с садистским удовольствием. – Все, чем они известны…
– Джордж Бернард Шоу! – в ужасе взвыл Макфайф. – Величайший в мире драматург! Уильям Батлер Йейтс, величайший поэт. Джеймс Джойс… – Он осекся. – Тоже поэт.
– Автор «Улисса», – уточнил Хэмилтон. – Который был на долгие годы запрещен за пошлые и непристойные пассажи.
– Это большое искусство, – прохрипел Макфайф.
Миссис Притчет подумала.
– Да, – согласилась она наконец, приняв решение. – Тот судья постановил, что это действительно искусство. Нет, мистер Хэмилтон, я считаю, что вы совсем неправы. Ирландцы весьма талантливы в театре и поэзии.
– Свифт, – подсказал шепотом Макфайф. – Написал «Путешествия Гулливера». Сенсационное произведение.
– Ну ладно, – дружелюбно согласился Хэмилтон. – Я проиграл.
Почти потеряв сознание от пережитого ужаса, Макфайф обмяк. Он тяжело дышал и потел, лицо его посерело.
– Как ты мог? – обвиняюще шепнула Марша в ухо мужу. – Ты – зверь.
Мисс Рейсс, напротив, взглянула на Хэмилтона с улыбкой и новым уважением. «Почти получилось».
– Ну не очень-то и хотелось, – ответил Хэмилтон, по здравом размышлении пребывающий в некотором шоке от самого себя. – Прости, Чарли.
– Забудь об этом, – хрипло выдохнул Макфайф.
Справа от дороги лежало огромное пустое пространство – голые поля. Проезжая мимо, Хэмилтон напряг память – кажется, тут что-то раньше было. В конце концов с немалыми усилиями ему удалось вспомнить. Здесь должна была быть ревущая и гремящая промышленная зона: фабрики, заводы… Нефтепереработка, химикаты, красители, пластмассы, древесина. Больше ничего не было. Осталась лишь пустошь.
– Я была тут как-то раз давно, – сказала миссис Притчет, заметив выражение на его лице. – Отменила тут все. Противные, дурнопахнущие, шумные места.
– То есть больше нет никаких фабрик? – уточнил Хэмилтон. – Вот, наверное, Билл Лоус расстроится без своей мыловарни.
– Мыловаренные фабрики я оставила, – ханжеским тоном пояснила миссис Притчет. – По крайней мере, те, что хорошо пахнут.
Хэмилтон поймал себя на том, что почти уже начал испытывать какое-то извращенное удовольствие – все вокруг было настолько дырявым, рассыпающимся и дышащим на ладан! Одним мановением руки миссис Притчет стерла с лица земли целые промышленные регионы, причем по всему миру. Конечно, долго эта фантазия продержаться не могла никак. Базовая ее инфраструктура была подорвана, сыпалась на глазах. Никто не рождался, ничего не производилось… Целые жизненно важные категории попросту не существовали. Даже секс и деторождение являлись клиническими терминами, известными лишь медикам. Внутренняя логика здесь была противоречивой, порочной, устоять этот мир не мог никаким образом.
Осознание этого натолкнуло его на одну идею. Возможно, изначально он подошел к проблеме с неправильной стороны. Возможно, существовал более простой и легкий способ научить кота танцевать.
Вот только котов больше не было. Воспоминание о Дурачке Нинни поднялось в нем волной бессильной ярости; у Хэмилтона перехватило дыхание. Только за то, что этот кот случайно пересек ей дорогу… Но все же коты существовали в реальном мире. Артур Сильвестер, Дурачок Нинни, комары, химзаводы и Россия продолжали влачить свое существование в реальности. Ему стало полегче, настроение вновь поднялось.
Все равно Нинни не понравилось бы тут. Мыши, мухи и суслики уже были уничтожены. Да и кошачьей любви на заднем дворе в этом искаженном мире места не нашлось.