Филип Дик – Человек с одинаковыми зубами (страница 50)

– Нет, конечно нет.

– У вас есть еще фотографии таких людей? – спросил Уортон. – Покажите, пожалуйста.

Поразмыслив немного, старуха сказала:

– Да, пожалуй, еще одна найдется.

Поднявшись, она протиснулась мимо них и вышла из гостиной. Они услышали, как она роется в каком-то ящике, а потом она вернулась с пакетом. Усевшись, она сняла с него красную веревочку, раскрыла пакет и разложила фотографии на коленях. Покопалась в них и выбрала одну.

На этой старой фотографии была изображена молодая женщина. Снова они увидели огромную челюсть и нависающие брови. Лицо ее казалось грубым, угрюмым и ленивым, словно на нее давила огромная тяжесть. Она смотрела в камеру без всякого интереса, а то и вовсе не понимала, что делает. Ужасно, подумал Уортон. Какое ужасное несчастье это для них всех. А теперь эти люди лежат на кладбище. Под деревянными крестами. В земле, где рылись Уолт Домброзио и Джек Вепп, которые выкопали этих людей и показали всем.

– Выглядит хуже, – сказал он старухе. Теперь он вспомнил, как она себя назвала, – миссис Нилдо.

– А она и есть хуже, – отозвалась миссис Нилдо, – эта фотография была сделана… – она посмотрела на фотографию женщины, потом на фотографию мужчин, – спустя двадцать лет.

– Деформация проявлялась сильнее с годами? – Шарп даже вскочил от волнения.

– Да, – сказала старуха, – в конце концов стало так плохо, что они едва могли есть или говорить.

– И что они ели?

– Кашу. Мягкую еду. У некоторых из них не было зубов. Они их вырывали.

– Зачем? – спросил Шарп.

– Чтобы лучше разговаривать.

– Что в итоге с ними случилось? – спросил Шарп. – Ведь больше нет людей с такой челюстью? Они все умерли?

Миссис Нилдо задумалась:

– Думаю, последний человек с челюстью рубильника умер в двадцать третьем. Погодите-ка. – Она крикнула в соседнюю комнату: – Артур, когда умер последний рубильник, которого ты помнишь?

Мужской голос из другой комнаты отозвался:

– Как ты и говоришь, году в двадцать третьем.

– Но, – сказала старушка, – большинство из них все равно уехали. Раньше.

– Почему? – спросил Шарп.

– Ну, – сказала миссис Нилдо, – это было жутко и становилось намного хуже. Все, кто жил по ту сторону хребта, болели. У нас здесь этого не было.

Она указала на одного из здоровых мужчин с групповой фотографии.

– Это вот мой двоюродный дед, он был дровосеком. А рубильника звали Бен Табер. Когда была сделана эта фотография, он уже не работал на известняковых карьерах, ушел оттуда. Какое-то время он жил здесь, в Каркинезе.

– Они думали, что, переехав от карьера… – начал Уортон.

– Да, – перебила миссис Нилдо, – они жили в деревушке возле карьера. Тогда дороги были совсем плохие. Одна грязь.

– Отчего челюсть деформировалась? – спросил Уортон.

– Вода с той стороны, – ответила миссис Нилдо.

– Вода, – повторил ветеринар через некоторое время.

– Да. В ней была какая-то соль, которая травила их. Они брали воду из колодцев.

– Известковые карьеры находятся недалеко от Бедняцкой лощины, – сказал ветеринар. – И не так далеко от Каркинеза.

– Это и есть Каркинез, – сказала миссис Нилдо, – а, хотя вы про новый город. Ну да. Но мы редко там бываем.

– Куда они переезжали? – спросил Шарп.

– На север. В Орегон. Куда-то на побережье. Я могу уточнить название города. Насколько я знаю, они еще там.

– Известняковые карьеры, – сказал Сет Фолк, – вода. Мы всегда знали, что у нас беда с водопроводом.

– Я закурю? – спросил шериф Кристен, сунув руку в нагрудный карман.

Уортон не мог понять, понял ли он, в чем дело; его лицо ничего не выражало.

– Конечно, шериф, – сказала миссис Нилдо, – я принесу вам пепельницу.

Она встала и торопливо оглядела комнату.

Когда они вышли из дома и сели обратно в машину, Лео Рансибл молча посмотрел на них. Наконец, когда Кристен завел машину и направился обратно к хребту, Рансибл спросил:

– И с чем это связано?

– С водой, – сказал Уортон.

– Я знал, что мы еще попляшем из-за этой воды, – сказал Рансибл, – водопроводную компанию нужно под суд отдать. Этот ремонтник – он сам похож на пещерного человека. Он хуже неандертальца, он скорее синантроп. Когда я его увидел в первый раз, я понял, что с водой что-то не так, он ведь в ней только что не живет. Эта дрянь вытекает из трубы черная, как овечье дерьмо. Боже мой, это же помои, ими даже скот поить нельзя. Там жуки плавают.

– Это минералы в почве или что-то такое, – сказал Уортон.

Никто из них не хотел говорить.

Глядя в окно машины, Лео Рансибл думал: «Вы идиоты. Вы просто кучка идиотов. Я же говорил вам».

– Вот что я думаю, – сказал он после долгого молчания. Сидя в машине в одиночестве, он успел многое обдумать, – теперь вы, наверное, осознаете, насколько идиотской была идея отправиться в этот богом забытый захолустный городок, в эти устричные лачуги, к людям, которым нечем заняться весь день, кроме как сидеть на пирсе. Разве нет? Давайте вести себя разумно. Мы зашли слишком далеко. Мы все осознаем, в какую глупость это превратилось. Господи. Никому это не надо. Я не вижу в этом смысла. А вы?

Никто из них не ответил.

– Ладно, я скажу, – продолжил Рансибл, – давайте просто забудем все это. Не станем будить спящую собаку. Я не прав? Это единственный разумный выход из этой чертовой суеты. Если у нас есть хоть немного здравого смысла – а я знаю, что он есть, – давайте убираться отсюда к черту. Вы со мной? Вы меня понимаете? Давайте не будем суетиться и поднимать шум. Ваша газета, – сказал он Сету Фолку, – не станет лучше или больше, не принесет пользы обществу, напечатав подстрекательскую чушь о водоснабжении и о том, что к нам всем придет бука. Кому это выгодно, в конце концов? Действовать можно по-разному. И я вам вот что скажу. Тише едешь – дальше будешь.

Уортон быстро сказал:

– У нас есть слова старухи. Нет никаких доказательств того, что водоснабжение имеет к этому какое-то отношение. Или имело.

– Вот видите, – сказал Рансибл, разводя руками в темноте машины, – какая-то старая карга болтает невесть что… Боже мой, она наверняка последние тридцать пять лет с места не сходила. Вы называете это наукой? А как по мне, это бабские сказки. Разве нет? – спросил он у остальных.

– Есть некоторые вещи, которые не стоит озвучивать ради блага общества, – сказал ветеринар.

– Я об этом и говорю. Давайте посмотрим на факты. Мы взрослые? Мы взрослые мужчины? Или мы из того сборища ублюдков из Донки-холла, кучки переростков, которые проказничают, пристают к женщинам и суют электрошок им под юбки? Я знаю кое-что, что знаете и вы; в Калифорнии уже много лет ходит бубонная чума. И об этом молчат. И вы молчите. Мы живем в этом городе. Здесь стоят наши дома. Наши дети ходят в школу. Я прав?

Это казалось очень разумным, пока он сидел один в машине. У нас здесь семьи и бизнес, говорил он, говорил внушительно и зрело, как всегда говорил в решающий момент сделки, когда клиент колебался между «сейчас» и «никогда». Подписывать или нет.

– Мы несем ответственность, – сказал он, – перед предпринимателями, перед своими семьями, перед фермерами. Перед городом. – А затем он увидел профиль Шарпа на фоне окна.

Господи, подумал он. А ведь этот мудак-то здесь не живет. Он из другого округа.

– Шарп, как вы думаете? – спросил он.

Тот не ответил.

– Да ладно, – сказал Рансибл, – вы хотите поднять шум или все-таки примете во внимание живых людей, которые здесь работают и живут?

– Это все необходимо изучить, – ответил Шарп.

– Зачем?

– Это может принести жизненно важные новые сведения для всего округа.

– Вы имеете в виду, что можете сделать на этом имя. Разве нет?

Шарп опять промолчал.