Фигль-Мигль – Колдуны (страница 11)
«Ну что ему от меня надо? Сколько нужно бумаг на одного самоубийцу?»
«Вася, он не хуже тебя знает, что это было убийство».
«Тогда пусть так и скажет, что я вру».
«Нет, зачем же. Он выжидает. Нюхает воздух. Не решил ещё, на какой ноге будет танцевать. У него нет прямого приказа, понимаешь? Допустим, заставит он тебя сказать правду, а после выяснится, что такая правда начальству не годится. Этот молодой человек сделает прекрасную карьеру».
«Но мне-то что делать?»
«Теперь уже ничего. Стой на своём. В крайнем случае пойдёшь к Шперберу, упадёшь в ноги…»
«К Шперберу?»
«Вася, Вася. Ты совсем не слышишь, что вокруг говорят. Покойный-то – генеральный директор “Берега”. Кто у тебя совсем недавно документацию на товарищество “Берег” запрашивал?»
«…Да, верно. Как-то не обратил внимания. Константин Петрович, мы ведь не будем убийство расследовать?»
«Не хотелось бы. У нас ни навыков, ни полномочий…»
«И Вражкин на меня взъелся. Может быть, он
«Откуда ему знать, если ты не говорил?»
«Шаховская проболталась».
«Вот это вряд ли».
Шаховская быстро оправилась и вновь порадовала пенсионеров и дворников-инородцев рассуждениями о первой декаде Тита Ливия. Не получилось бухнуться с неба на землю и открыть всем глаза (
«Трух, трух, а инде и рысью, – сказал я ему. – Не нужно бояться, ничего у неё не выйдет. Как не вышло у Константина Николаевича в “Варшавском дневнике”».
«Почему?»
«Для газеты нужен успех;
«Это вы читаете, Константин Петрович, а я так, глазами двигаю».
«Вот именно. И не ты один».
«Вам оно и на руку», – догадливо сказал Вася.
«Я в самом деле не люблю идеологов и не доверяю инициативе снизу, – признал я. – Никакой».
«Да? Тогда давайте вы мне продиктуете заключение».
Не знаю, как так вышло, но по мере того, как я осваивался в теперешнем Своде законов, Вася сваливал на меня всё больше своей работы: уже не совет спрашивал, а нахально просил продиктовать. Я был заинтригован и не заметил, как втянулся.
Нормативным актам двадцать первого века, кособоким и небрежно составленным, соответствовал стиль рядовой документации – а тому было прискорбно далеко не только до образцовых бумаг Государственной канцелярии и шоколадного слога Госсовета. Под пером (под, увы,
Не сразу мне удалось показать, какой ловкой, поджарой и, главное, понятной может быть официальная бумага.
Никаких длинных периодов. Много точек. Мало запятых. Богатство содержания в немногих словах. Краткая, но сильная аргументация. Неуклонно логичное развитие мысли. Подбор слов простых, но строгих – ничего выспреннего, ничего смешного.
«Посмотрим, что Ольга Павловна на это скажет», – злорадно сказал Вася.
«Прекрасно я знаю, что она скажет.
«Ну, не этими словами…»
Дело спас Фомин, случайно и с удовольствием прочитавший вперёд Ольги Павловны наш отчёт. «Понятно, как будто сам писал», – милостиво сказал он. «Я Фоме в фавориты не хочу!» – сказал Вася. «Вы его не слушайте, Константин Петрович, – сказала Шаховская. – Фома уйдёт на повышение в Смольный, заберёт нас с собою: плохо, что ли. Будем полноценный журнал издавать». «Мы? – сказал Вася. – Мы?!» – «Кто-то же должен давать советы практической политики».
Закончив писать (под диктовку), Вася ощутил, что славно поработал и должен отдохнуть. Мы отправились обедать.
В итальянском заведении, любимом мелкочиновным людом, за угловым столиком сидели Шаховская и Лев Вражкин.
– Ты, Лёва, не человек, – говорила Шаховская в ярости, – ты карьерный автомат. Я не понимаю, зачем тебе карьера вообще. Ты же развлекаться не умеешь и вряд ли хочешь. Не пьёшь!
– Не пью.
– Не куришь!
– Не курю.
– Ни во что не играешь!
– Совсем ни во что.
– За девочками не бегаешь!
– Куда мне.
– Может, хотя бы за мальчиками? – С неуверенной надеждой.
– Нет, Шаховская, и не за мальчиками тоже.
– Сериалы и те не смотришь!
– Да. Вот получу генеральский мундир, вобью в стенку гвоздик, повешу на распялочке и на него буду смотреть, любоваться.
– Правильно. Ни на что другое ты к тому времени не будешь способен.
– Я буду
– Обедать он пришёл, – сердито сказала Шаховская. – Садись, Васнецов. Дело есть.
– Давай потом, – пролепетал Вася.
– Потом ты струсишь, а Лёва передумает.
– Я уже струсил.
– Надо ли уточнять, что я уже передумал?
Что-то неуловимо изменилось в Лёве Вражкине. Это не был вид человека, у которого ноют зубы, живот или душа. Не мог я и сказать, что он выглядел растерянным: молодой следователь, как и всегда, держался с нарочитой деревянностью. Если такого деревянного мог охватить гнев, то гнев это был – тяжёлый, задавленный гнев, густая чёрная отрава. Люди во власти такого гнева бьются головой об стену, если не могут убить обидчика.
Гнев Вражкина, я видел, был вызван не Шаховской и не Васей и не на них направлен; они, напротив, своим присутствием давали облегчение, передышку; он говорил с ними, как будто без охоты возился с детьми: скучна ему их песчаная крепость, но эта скука много предпочтительнее того, что ждёт за углом во взрослой жизни.
– Лёва, ты не мог передумать, потому что не успел согласиться.
– Не смешно.
– Я думаю, она не шутит, – вставил Вася.
– Когда такие, как вы, начинают думать, становится страшно.
Вася обиделся. От обиды и сознания, что разговор за итальянским пирогом не может быть по-настоящему официальным, он осмелел.
– Конечно. С корочками-то легко быть самым умным.
– Вам, свидетель, не помогут ни корочки, ни горбушки.
– Перестань ты называть его свидетелем, – сказала Шаховская, – а то мне свидетели Иеговы[3] сразу мерещатся. И вообще отцепись. Как вы будете помогать мне соединёнными усилиями, если двух слов не можете сказать друг другу?
– А мы будем?
– Ты не бросишь на произвол судеб девочку, которая так беззаветно любила тебя с семи до одиннадцати лет. Лёва – мой родственник, – объяснила она Васе.
– Очень дальний, – уточнил Вражкин.