Фейт Гарднер – Эхо наших жизней (страница 9)

– Правда?

– У меня случилась паническая атака возле больницы. Честно, я думала, что умру.

– Джой! – Я кладу руку на ее плечо.

– Ага, – говорит она, – это жесть.

– Ты пошла одна?

– Я думала, что справлюсь. У мамы свой прием. Мы были в одном здании.

– Я могла бы сходить с тобой, – предлагаю я.

– Мне не нужно, чтобы меня опекала младшая сестра, – отрезает она.

Она моргает, словно решая, стоит ли уколоть меня посильнее или нет. Ее глаза мутного цвета – я никогда не могла решить, какой в них побеждает: зеленый или карий.

– В любом случае, по крайней мере, паническая атака случилась до приема, – говорит она. – Мне прописали кое-что от тревоги. И это очень помогло. – Она лезет в карман, достает пузырек с таблетками и встряхивает.

Я беру оранжевый пузырек и читаю этикетку.

ДЖОЙ ЛАВЕЛЛ

КЛОНОПИН

Действующее вещество: КЛОНАЗЕПАМ, 0,5 МГ

Для приема внутрь. 1–2 таблетки по необходимости, при бессоннице – перед сном.

Может вызывать сонливость и головокружение. Алкоголь и марихуана могут усилить этот эффект. Соблюдайте осторожность при управлении автомобилем, судном (например, лодкой) или механизмами.

Немедленно позвоните своему врачу, если у вас возникли психические изменения / изменения настроения, такие как спутанность сознания, новые / ухудшающиеся чувства печали / страха, мысли о самоубийстве или необычное поведение.

– Выглядит серьезно, – говорю я, передавая пузырек обратно.

– Ну, пока работает.

Она говорит так, будто таблетки у нее уже дольше, чем пару часов.

– Сколько ты приняла? – спрашиваю я.

– Всего две. Одна-две таблетки по мере необходимости. – Она возвращает пузырек в карман.

Кажется, дни после массовой стрельбы, в которой тебя чуть не убили, – это как раз самое время принимать препараты от тревоги. Я чувствую искушение попросить таблетку, но одергиваю себя. Я не нуждаюсь в них и не заслуживаю.

Мы слышим, как хлопает входная дверь, и оба выпрямляемся, когда слышим голос мамы.

– Очень удобно, Кайл. Слишком удобно, – громко говорит она.

Кайл. Так зовут моего отца. От звука его имени, одного этого слога, у меня учащается пульс. Я слышу, как мама сбрасывает туфли.

– О да, я ужасно рада, что теперь твой дух очистился. – Мамин сарказм настолько силен, что его можно уловить из космоса. – А ты вообще понимаешь, что я и твоя дочь попали в массовую стрельбу? И что это значит?

Мама появляется в дверях Джой, показывает нам экран и говорит: «Ваш папаша», как будто мы еще не поняли. Мы с Джой привстаем, чтобы поговорить с ним, но я быстро осознаю, что Джой имеет большее право на этот разговор, учитывая, что она чуть не погибла на днях. Мама передает телефон Джой, и я встаю, чтобы покинуть комнату. Джой закрывает за мной дверь. Я пытаюсь внушить себе, что мне все равно.

– Поздравляю, – говорю я маме, когда она открывает морозилку и достает замороженную пиццу. – Я видела ролик на NBC.

– Ага, что это вообще была за чертовщина? – спрашивает мама, широко распахивая глаза. Она снимает пластик с пиццы.

– Эм, не знаю. Это же ты сказала все эти вещи.

– Нет, но я имею в виду… что это привлекло столько внимания. Даже твой папаша видел его, а он сейчас в Испании, на своем хиппи-ретрите.

– Правда?

– Видимо, это и побудило его наконец позвонить, – говорит она. – А не мои сто тысяч сообщений, которые Секвойя, видимо, так и не передала. Боже, эта Секвойя такая безалаберная.

На самом деле мы даже не знаем Секвойю. Думаю, именно поэтому ее так легко ненавидеть. Она всего лишь голос по ту сторону телефонной линии с придыханием и неопознаваемым европейским акцентом.

– Как папа? – спрашиваю я, пока мама запихивает пиццу в духовку.

– О, ну ты его знаешь. Как обычно. Самоуверенный и напыщенный. – За эти годы я, наверное, выучила больше вычурных словечек из пренебрежительных высказываний моей мамы, чем за все школьные уроки английского.

– А ты как? – спрашиваю я.

Мама прислоняется к столу, распускает пучок и встряхивает волосами.

– Нормально, – говорит она с такой беззаботностью, будто это не ее четыре дня назад чуть не застрелили. – Но вот у Джой была паническая атака.

– Она рассказала.

– Мы должны присматривать за ней, – говорит она, расчесывая пальцами волосы. – Я волнуюсь за нее.

– Но вы же обе пошли на терапию?

– Да, – подтверждает мама.

– И… страховка это покрывает?

– Сейчас да, – говорит мама. – Одна сессия в неделю, через «Кайзер». Они одобрили нам каждой по восемь сеансов.[10]

– И этого достаточно? – спрашиваю я.

Моя мама – мать-одиночка. Мы снимаем жилье с ограниченной рентой, ходим по комиссионкам и собираем купоны. Мы бедные жители района Залива, одного из самых дорогих мест для жизни в стране. Мы постоянно думаем об экономии.

– Пока да, – говорит она. – А если нет, то мы что-нибудь придумаем.

– Я могу помочь, – говорю я.

– Бетс. – Она наклоняется и берет меня за подбородок.

– Что? Я правда могу.

Она отпускает меня:

– У тебя неоплачиваемая стажировка. Как ты можешь помочь?

– Я могу найти работу.

– Весь смысл того, что ты взяла перерыв от учебы на год и пошла работать в «Ретрофит», в том, чтобы ты могла получить опыт и начать настоящую карьеру в индустрии моды. Я не собираюсь заставлять тебя жертвовать этим и искать какую-нибудь дрянную работенку, чтобы оплатить лечение своей сестры.

Я не говорю ей о том облегчении, которое почувствовала, – потому что мне нравится моя стажировка, и я безумно хочу, чтобы она превратилась в настоящую работу. Но в то же время я правда мечтаю зарабатывать реальные деньги. Я бы никогда не смогла пойти на неоплачиваемую стажировку, если бы не жила и ела бесплатно за мамин счет. И Джой никогда бы не смогла учиться очно в городском колледже последние два года, если бы не моя мама, которая оплачивала учебу и позволяла ей жить дома. Моих друзей отправили в колледжи за пределами штата за родительский счет. Их плата за обучение, наверное, больше, чем то, что мама зарабатывает за год. Я и мои друзья жили в одном городе, но в совершенно разных мирах.

Через стену я слышу смех Джой. Мой отец умеет рассмешить ее, как никто другой. Мне больно это слышать, хотя на моем лице все еще улыбка. Я хочу услышать шутку. Я хочу участвовать в разговоре.

– Зои прислала мне клип по электронной почте, – говорю я маме. – Ее супервдохновили твои слова.

– О, передавай Зои привет. Как ей в Нью-Йорке?

– Прекрасно, – говорю я, хотя понятия не имею, правда ли это.

Мама сжигает пиццу, совсем чуть-чуть, и, когда Джой выходит, у нее румяные щеки и улыбка на губах. Она протягивает мне телефон. Вот он, мой папа, мой карманный папа на экране. В моей руке. Нас разделяют океан, континент и миллион сложностей, но что ж, привет. Я оставляю пиццу и иду в свою комнату, закрываю дверь, плюхаюсь на кровать.

– Вот ты где, – говорит он.

– Я всегда здесь, – говорю я ему.

Он кивает. У моего папы есть такая манера – не моргать и не отвечать, передавать целые сообщения, даже не открывая рта. Наверное, поэтому он и стал своего рода гуру. Моя мама часто жалуется на те же самые его качества, которые заставляют людей ехать на его ретриты. То, что одни считают упрямством, другие принимают за святость. У моего папы загорелая от полуденных прогулок кожа, седеющие волосы до плеч и яркие, ясные, бледно-кофейные глаза – такого же цвета, как у меня, с такими же густыми и длинными ресницами, как у Джой.