Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 74)

Подобное поведение может показаться странным, однако у него была четкая, хотя и сложная логика. Прибытие конкистадоров в момент ожесточенной конфронтации между Атауальпой и Уаскаром выявило фундаментальные слабости Тауантинсуйю, непоправимо нарушившие хрупкий баланс сил в стране: используемая в управлении ею восходящая десятичная структура, описанная в предыдущей главе[964], в теории представлялась очень эффективной, но на практике не всегда оказывалась таковой. Каждой из четырех частей (суйю) Тауантинсуйю управлял наместник (апо), причем этот титул иногда мог быть присвоен и командующему армией. Но каждая из четырех суйю также состояла из округов (уамани), которые примерно соответствовали доинкским племенным территориям. Такие уамани контролировались губернаторами, токрикоками, чьи полномочия в основном касались сбора дани и отбора кандидатов на военную службу, а это означало, что они неизбежно вступали в конфликт с племенными вождями своих округов, у которых были другие приоритеты. Проще говоря, требования двора Сапа Инки и его государства постоянно противопоставлялись местным интересам.

Теперь все эти конфликты обострились. После восшествия на престол Манко Инки токрикоки попытались снова утвердить центральную власть в своих округах, но столкнулись с противодействием местных вождей, вечно недовольных господством инков и стремящихся возродить племенные структуры, тесно связанные с определенными божествами и уака. В годы своей экспансии инки укрепляли систему с помощью колонистов (митмаккуна – множественное число от слова «митмак»), которые формировали ядро лояльного к инкам населения, в некоторых регионах составлявшего до трети жителей. Однако во время гражданской войны митмаккуна почувствовали гораздо более тесную связь со своими регионами. Это было еще более выражено в случае прислуги знатных инков (янакуна – множественное число от «яна»), которые присоединялись к испанцам столь же охотно, как раньше к инкам, и которых испанцы, в свою очередь, поощряли, освобождая от податей и предоставляя широкие возможности для грабежа[965].

Манко прекрасно понимал всю эту ситуацию. Не прошло и пяти месяцев с начала его восстания, как он сам пал жертвой этих противоречий и оказался в роли беглеца. Напротив, Альмагро не видел серьезных причин для беспокойства. Мало того что Паулью продолжал его поддерживать и передавать жизненно важную информацию; Альмагро теперь уверенно контролировал Куско, имея в своем распоряжении более 800 испанцев и двух братьев Писарро в качестве козырей, которые можно было использовать против бывшего партнера из Лимы. В сложившихся обстоятельствах Франсиско Писарро оставалось только искать компромисса. Он отправил своего доверенного юриста Гаспара де Эспиносу в Куско с поручением заключить с Альмагро временное соглашение относительно границ между двумя половинами Тауантинсуйю, которые им выделил Карл V. В то же время Эспиноса должен был убедить Эрнандо и Гонсало создать у Альмагро впечатление, что они хотят мирного разрешения разногласий и не думают о мести. Писарро не ошибся в выборе посланца: Эспиноса был не только хорошо подкован в юридических вопросах, но и обладал завидным ораторским даром. И хотя изначально и Альмагро, и братья Писарро упрямо настаивали на своем, в течение нескольких недель он заставил их одуматься. Чем могла обернуться для них конфронтация? Разве они не знали, что даже самые опасные враги Рима, такие как Пирр и Ганнибал, никогда не были для города такой же угрозой, как его же жители? Разве не было им ясно, что семь столетий войн принесли Риму меньше вреда, чем сравнительно мелкие конфликты Суллы и Мария или Помпея и Цезаря? Неужели они хотели, чтобы потомство запомнило их не как великих героев, которыми они являлись, но как людей, начавших постыдную войну испанцев против испанцев?[966]

Альмагро, которому на тот момент было уже 63 года и который стремительно терял силы, поддался на уговоры. Напротив, Оргоньес был глубоко этим возмущен. Говорили, что он схватил себя за бороду левой рукой и, задрав подбородок, сделал правой характерный жест, как будто перерезал себе горло, давая понять, что его верность Альмагро теперь будет стоить ему жизни[967]. Тут он оказался пророком: как только братья Писарро оказались на свободе, «мелкий конфликт», который пытался предотвратить Эспиноса, стал неизбежным. Теперь ситуация была явно не в пользу Альмагро. Несмотря на то что он контролировал Куско и располагал значительным войском, он не имел выхода к морю. Братья Писарро, напротив, продолжали извлекать выгоду из постоянного притока переселенцев и подкреплений. Когда 26 апреля 1538 г. две армии встретились в Лас-Салинасе на окраине Куско, 500 человек Альмагро уже не выглядели серьезной силой на фоне 900 бойцов Эрнандо Писарро, которые к тому же были гораздо лучше вооружены. Оргоньес отважно сражался, но вскоре был схвачен и обезглавлен. Понимая, что потерпел поражение, Альмагро укрылся в крепости Саксайуаман, где он был в относительной безопасности. Но тут, к отчаянию Альмагро, Паулью предпочел оппортунистически переметнуться на сторону противника и приказал своим людям атаковать недавнего союзника. Битва при Лас-Салинасе, как ее стали называть, закончилась тем, что Куско снова оказался в руках Писарро[968].

Когда вскоре после этого Альмагро решил сдаться, Эрнандо Писарро был уже не в настроении для великодушных жестов. Он поместил своего соперника туда же, где сам пребывал в заключении годом ранее, и более двух месяцев держал в неведении относительно его дальнейшей судьбы, прежде чем безжалостно объявить, что ему будет вынесен смертный приговор. Альмагро был потрясен. Неужели Эрнандо забыл, как он рыцарственно сохранил ему жизнь вопреки мнению большинства своих советников? Но 8 июля, к глубокому ужасу большинства испанцев Перу, Эрнандо Писарро проигнорировал все мольбы Альмагро о пощаде и, после быстрого судебного разбирательства, распорядился задушить пожилого конкистадора прямо в его темнице. Позже Педро Сьеса де Леон, уже зная обо всем, что за этим последует, утверждал, что Альмагро сказал властителю Куско и его палачу, что Перу принадлежит королю и что, даже если они думают, что он слишком далеко или что его вообще не существует, им лучше поверить хотя бы в Бога. Так, продолжал Леон, закончилась жизнь человека происхождения столь скромного и безвестного, что «о нем можно было бы сказать, что на нем одном начался и закончился его род»[969].

Едва Альмагро выбыл из игры, в нее тут же вернулся Манко. Вынужденный постоянно скрываться, он был потрясен той легкостью, с которой Оргоньес вытеснил его из Ольянтантамбо, и даже какое-то время всерьез думал принять приглашение вождей племени чачапойя, не так давно покоренного инками, но все еще глубоко враждебного им, и укрыться в их великолепно защищенной крепости Куэлап, расположенной на хребте над долиной реки Уткубамба в 2000 км к северу от Куско[970]. Однако, как только Манко услышал о расколе в стане испанцев, он решил затаиться в относительно безопасных лесистых скалах Вилькабамбы, а не рисковать, отправляясь в долгое путешествие к чачапойя, чье приглашение могло оказаться ловушкой. Известие о смерти Альмагро придало ему смелости, и он поднял новое восстание. Почти сразу же его войска начали терроризировать всех испанцев, до которых могли добраться, – их брали в плен, доставляли в Виткос и там жестоко пытали[971]. Манко даже позволял себе некоторое позерство. Когда осенью 1538 г. Франсиско Писарро отправил на борьбу с ним крупный отряд, Манко велел перекрыть источник, который снабжал водой крутую тропу, ведущую к его ставке. Когда усталые и измученные жаждой враги наконец подошли, он в сопровождении трех других принцев королевской крови внезапно атаковал их верхом на захваченных ранее испанских лошадях. Маневрируя с удивительной ловкостью и орудуя стальными копьями, инки убили 24 человека, а остальные в ужасе разбежались[972].

Манко был в ударе. Двигаясь к Хаухе, он покарал племя уанка, вожди которого отказались присоединиться к его мятежу, предпочтя сторону конкистадоров: «Теперь зовите на помощь своих друзей!» – якобы бросил им он. Когда они так и сделали, Манко нанес еще одно поражение большому отряду испанцев и их союзников-уанка у Юрамайо, к востоку от Хаухи, а затем осквернил главное святилище уанка Уари Уилка. Он казнил его жрецов и сбросил тамошнего каменного идола в глубокую реку, вместо того чтобы, по старинному обычаю, взять статую в заложники в качестве гарантии повиновения. Это был беспрецедентный акт унижения[973].

Дальше к югу полководцы Манко были столь же активны. Неукротимый Уильяк Уму, укрывшийся в горах к югу от Куско, был занят подстрекательством туземцев к восстанию. Однако в районе Тиуанако близ озера Титикака дела Манко обстояли не так хорошо. Этот регион перешел под власть инков всего за несколько десятилетий до появления испанцев, а до того местные племена, особенно лупака и колья, яростно сопротивлялись захватчикам. Когда военачальники Манко убедили лупака атаковать колья в наказание за их сотрудничество с испанцами, те обратились за помощью к конкистадорам. Эрнандо Писарро сразу же отправился в путь во главе крупного отряда, в который входили его младший брат Гонсало и его новый союзник Паулью, все еще бесстыдно титуловавший себе Сапа Инкой. Они достигли реки Десагуадеро, где их поджидали лупака, которые разобрали мост, вынудив испанцев строить плоты из бальсовых бревен. При первой попытке переправы лупака обрушили на беззащитных испанцев на плоту шквал камней и стрел; группа из восьми всадников попыталась прийти на помощь атакованным, но их унесло течением. После этого печального опыта братья Писарро успешно перебрались через реку на двух плотах большего размера, при этом Эрнандо перевез 40 бойцов, а Гонсало – нескольких лошадей. Едва испанцы оказались на другом берегу и получили возможность оседлать своих коней, участь лупака стала незавидной. Испанцы брали селение за селением с такой легкостью, что Эрнандо вскоре смог вернуться в Куско, чтобы успокоить своего старшего брата, который недавно прибыл в бывшую столицу инков и все еще не мог примириться с казнью своего пусть и неуживчивого, но давнего партнера Альмагро[974].