Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 70)

Если вспомнить, с какой скрупулезностью Кискис выполнял указания Атауальпы во время визита в Куско Буэно, Могуэра и Сарате, которым было поручено беззастенчивое разграбление Кориканчи, важнейшего храма города, нетрудно представить смятение, охватившее его при появлении наиболее очевидного преемника Сапа Инки – единственной фигуры, способной завоевать лояльность большинства жителей региона. Теперь, когда Манко находился в руках у противостоящих ему испанцев, для Кискиса все было кончено. Местные жители должны были воспринимать конкистадоров исключительно как освободителей, союзников, прибывших возвести на трон правителя, воцарения которого все они страстно желали. Неслучайно, что, как только конкистадоры вошли в Куско, Писарро отказался от своей испытанной стратегии стравливать две противоборствующие партии. С этого момента он однозначно встал на сторону фракции Куско, представлявшей род Уаскара. После мирного вступления в город не прошло и дня, как Писарро предложил Манко снарядить армию, чтобы покарать тех, кто был верен Кискису. Быстро собрав 5000 хорошо вооруженных туземных воинов, Манко устремился в погоню за войсками Кискиса при поддержке 50 испанских всадников под командованием Сото. Размер армии Манко убедил Кискиса, что любые попытки остаться в регионе для него бессмысленны. Единственный доступный ему теперь план действий состоял в том, чтобы подготовить свои войска к медленному возвращению на их лежавшую далеко к северу родину[910].

К концу декабря 1533 г. Манко удалился в близлежащие горы, чтобы выдержать положенный четырехдневный пост перед официальным восшествием на престол в качестве нового Сапа Инки. Затем он торжественным маршем вступил на главную площадь Куско, почти так же, как ранее в том же году это сделал Тупак Уальпа в Кахамарке. Однако в Куско было гораздо больше диковин, способных поразить воображение хронистов, – особенно многочисленные забальзамированные мумии предков Манко, которые были извлечены из гробниц «с великим благоговением и почтением и доставлены в город, восседая на своих тронах в порядке старшинства. У каждой был паланкин, который несли люди в ливреях». Самого Манко также несли вместе с забальзамированной мумией его отца Уайны Капака, «как и остальных в их паланкинах, забальзамированных и с коронами на головах». Рядом с каждой мумией находился «небольшой алтарь с гербами этого правителя, на котором лежали ногти, волосы, зубы и другие части, срезанные с его тела». На церемонии присутствовали все жители города, и они выпили так много чичи, церемониального напитка из перебродившего маиса, что два широких стока, которые опорожнялись в реку, «текли мочой в течение целого дня… так обильно, как бьющий источник»[911].

Некоторая осторожность и юмор, с которыми испанцы описывали эти ритуалы, демонстрируют, что они не были для них столь чужды, как может казаться нам. Мумии и их телесные атрибуты имели в Европе явные аналоги в виде культа святых с их чудесами и реликвиями. Вместо того чтобы осуждать такое поклонение, Писарро воспользовался случаем, чтобы закрепить свой союз с жителями Куско, зачитав им ту же копию Рекеримьенто, что и в Кахамарке после восшествия на престол Тупака Уальпы. Как и тогда, он проконтролировал, чтобы весь ритуал был должным образом зафиксирован и нотариально заверен, и снова спросил через переводчиков у знатных инков, поняли ли они его. Когда они ответили утвердительно, Писарро опять заставил каждого из них трижды поднять королевский штандарт под звуки трубы, после чего Манко Инка и главные конкистадоры много пили из церемониальной золотой чаши[912].

После этого важнейшего ритуала Писарро почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы с чистой совестью приступить к разграблению столицы. Он занялся долгожданным грабежом планомерно и дисциплинированно; по сути, сохранившиеся документы позволили современным историкам реконструировать весь процесс в мельчайших деталях. Писарро приказал своим людям собирать все драгоценности в одной из комнат большого дворца, который он выбрал в качестве собственной резиденции и который стал известен как Касана. Это была великолепная резиденция, которую великий Пачакути Инка Юпанки построил для себя на северо-западном углу главной площади, у самой реки Уатанай, в ознаменование грандиозных завоеваний инков Куско в середине XV в. По мере того как сокровища прибывали, каждый предмет регистрировался Диего де Нарваэсом, которого Писарро в отсутствие оставшегося в Хаухе Алонсо де Рикельме назначил исполняющим обязанности казначея. Поскольку королевские печати хранились у Рикельме, Писарро также распорядился изготовить новые печати с королевским гербом. Различные документы свидетельствуют о торжественных клятвах должностных лиц, занятых переплавкой драгоценных предметов и взвешиванием получившихся слитков. Процесс стартовал 15 декабря с переплавки серебра разной пробы, которое затем было распределено Писарро (после одобрения братом Висенте де Вальверде) среди его последователей в соответствии с их личными заслугами. Потом очередь дошла до золота, которое было распределено в середине марта 1534 г. Поскольку бо́льшая часть золота Куско уже была перевезена в Кахамарку, а затем в Испанию, объем золота, подлежащего дележу, был ограничен. С другой стороны, серебра тут было более чем в четыре раза больше. В сумме стоимость слитков из Куско оказалась чуть выше, чем слитков из Кахамарки[913].

Уже став к тому времени невероятно богатым человеком, Писарро пребывал в благодушном настроении. Он проследил, чтобы корона получила свою пятину, которая была отправлена Карлу V вместе с некоторыми драгоценными вещицами: среди них были фигуры женщины и ламы, каждая из которых весила почти 30 кг и была изготовлена из восемнадцатикаратного золота. С теми, кто остался в Хаухе, тоже обошлись по справедливости, выделив причитавшиеся им доли. Писарро не забыл даже семьи и наследников шести конкистадоров, убитых в Вилькаконге, оставив за собой лишь долю, причитавшуюся «ему лично, двум лошадям, переводчикам и пажу». Одновременно Диего де Альмагро получил достойную компенсацию за то, что его откровенно обошли в прошлый раз, когда он слишком поздно прибыл в Кахамарку, так что в итоге ему досталось больше, чем кому-либо другому[914].

Методично разграбляя Куско, конкистадоры также не забывали оценить невероятное великолепие опустошаемой ими столицы. В послании Карлу V Куско описывался как «величайший и самый великолепный из всех городов, когда-либо виденных в Индиях… такой красивый и украшенный таким количеством прекрасных зданий, что даже в Испании он, безусловно, выделялся бы среди прочих»[915]. Несмотря на свой относительно небольшой, особенно по сравнению с Теночтитланом, размер, Куско мог похвастать тщательно продуманной, насколько это позволял сложный рельеф, планировкой, представлявшей все государство Тауантинсуйю в миниатюре. Расположенный в высокогорной долине, Куско снабжался водой из многочисленных источников, текущих прямо через городской центр к реке Уатанай. Отлично подходящая для выращивания высокогорных культур долина располагала и обильными пастбищами – и все это на фоне великолепной гряды покрытых снегом пиков, протянувшейся с востока на запад к северу от города.

Специалисты хорошо знают, хотя и далеко не всегда хорошо понимают, что в космологии инков эти элементы ландшафта наделялись жизнью и даже собственным сознанием. Близлежащую гору Уанакаури, например, почитали как уака – священное место упокоения окаменевших останков божественного предка-правителя. Это была лишь одна из множества подобных достопримечательностей, среди которых попадались родники, валуны, террасы и даже поля, которым были даны символические имена: каждый объект был связан с определенным сюжетом и наделен сакральной силой, на основании чего проводилась тщательная модификация ландшафта, отмечавшая ключевые моменты в истории и мифологии инков. Таким образом, красота, которой восхищались конкистадоры, была лишь внешним выражением динамичного социального, политического и мифологического пространства, которое служило стержнем государственного устройства Тауантинсуйю и, как следствие, было постоянным объектом политического соперничества[916].

Все это тщательно воспроизводилось в самой столице. Куско был «пространственной метафорой» мира инков[917]. Его сложная церемониальная жизнь и элегантная архитектурная симметрия были неразрывно связаны с обусловленным мифологией самовосприятием Тауантинсуйю. В центре города господствовали две соседние площади, разделенные рекой Уатанай. Аукайпата («терраса покоя») была с трех сторон окружена внушительными зданиями и обычно служила местом церемоний под открытым небом, часто с участием процессий мумий и других уака обожествленных правителей и их родственников, расставленных согласно рангу. Кусипата («терраса удачи») с другой стороны реки была засыпана песком с тихоокеанского побережья, под которым были погребены золотые и серебряные предметы из различных регионов Тауантинсуйю. Некоторые недавние археологические находки доказывают, что аналогичные решения сознательно воспроизводились в провинции, особенно в так называемых тампу – зданиях, разбросанных вдоль основных дорог и используемых инками для демонстрации своей власти посредством сложных церемоний, связанных с ритуальным гостеприимством[918]. Эти ритуалы, вероятно, также воспроизводили деление центра Куско на Ханан («верхний сектор») и Хурин («нижний сектор»), окруженные двенадцатью районами, по три на каждую из четырех суйю (сторон света) Тауантинсуйю. Это устройство соответствовало четырем основным дорогам, выходящим из города: в Антисуйю на северо-восток, Кольясуйю на юго-восток, Кунтисуйю на юго-запад и Чинчасуйю на северо-запад[919]. Кроме того, расположенные вокруг города серии наделенных сакральным статусом полей были увязаны с сотнями тщательно расположенных святилищ, которые увязывали планировку Куско с ландшафтом и космосом инков[920]. Все это было результатом длительного процесса, в ходе которого каждый регион отводил земли определенному правителю, что привело к возникновению монарших поместий, планировка которых была приспособлена к их природному окружению так, чтобы отражать симбиотические отношения, существовавшие, как считалось, между человечеством и небесными силами. Именно эти симбиотические отношения, в свою очередь, удерживали Тауантинсуйю в хрупком равновесии, которое сосредоточивало власть и богатство в руках эндогамной и не допускавшей в себя чужаков олигархии, расположенной в центре всей системы[921].