Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 67)

Со времен Цицерона это представление изменялось несколько раз, так что та традиция, которую унаследовал Витория, наделяла ius gentium универсальностью, присущей естественному праву, но не его неизменностью. В отличие от естественного права, ius gentium находился под влиянием истории и случайности. Тем не менее его укорененность в естественном праве позволила Витории утверждать, что подобно тому, как «содружество» стоит выше отдельного народа, так и ius gentium должен иметь приоритет над законами отдельных обществ. Именно на этом основании некоторые ученые утверждают, что Виторию следует считать основоположником международного права, хотя на том этапе это выглядело скорее как «межличностное» право, применяемое во всемирном масштабе[872]. Тем не менее оно позволяло Витории, не противореча себе, утверждать, что даже те общества, которые никогда не входили в состав Римской империи, подчинялись ius gentium точно так же, как они подчинялись естественному и божественному праву. И именно на этом основании испанцы могли претендовать на право (ius) «естественного сотрудничества и общения», что, в свою очередь, давало им право путешествовать, торговать и проповедовать. Витория также признал, что ius gentium позволял вести справедливые войны, когда речь шла о защите невинных людей от тиранов[873].

Витория не питал иллюзий относительно того, какое влияние его доводы окажут на политику короны. Когда Мигель де Аркос спросил его, почему власть имущие так редко прислушиваются к мнению ученых мужей, Витория ответил, что государи по необходимости являются прагматичными существами, «чьи мысли часто ходят лишь от ног к рукам, а уж их приближенные и подавно»[874]. Но способ, которым Витория почти пришел в своих рассуждениях к тому, чтобы отказать императору в большей части его империи, не остался незамеченным. Его взгляды вскоре стали чем-то вроде догмата веры, обязательным ориентиром для всех последующих попыток добиться того, чтобы к туземцам Нового Света относились так, как они того заслуживают: не просто как к людям в полном смысле этого слова, но и как к полноправным подданным императора и его законных наследников.

Часть третья

Разочарования

1533–1542 гг.

Глава 14

Куско

Как бы Писарро это ни подавал, казнь Атауальпы была продиктована хладнокровным стратегическим расчетом. Конкистадор хорошо знал, в какой мере управление Тауантинсуйю зависело лично от Сапа Инки. Он также чувствовал, что многие местные жители возмущались деспотией победителей и все еще оплакивали убийство сводного брата Атауальпы Уаскара. К счастью для конкистадоров, старший из выживших сыновей Уайны Капака, Тупак Уальпа, не только избежал убийственного гнева своего победоносного сводного брата, но и сопровождал его в Коной, оказавшись в тот момент в Кахамарке. Сразу после похорон Атауальпы Писарро попросил всех присутствующих в городе вождей собраться на главной площади, чтобы договориться о преемнике. Тупак Уальпа был очевидной кандидатурой: Писарро мог представить его как отпрыска династии законных правителей Куско и убедительную фигуру, придающую правдоподобность его обвинениям Атауальпы как предателя и узурпатора. Судя по всем внешним признакам, нового Сапа Инку возводили на престол при полном единодушии. Церемонию решено было провести как можно скорее, и она состоялась всего через день после казни Атауальпы, в воскресенье, 27 июля 1533 г.[875]

Во время церемонии Писарро не давала покоя одна странная деталь: почему на Тупаке Уальпе не было льяуты – красной бахромы, которая выделяла Атауальпу как Сапа Инку? Разве все вожди не вручили ему торжественно белые перья, символизирующие их клятву верности? Тогда почему он не позаботился о подходящем для такого случая одеянии? Писарро заверили, что это нормальная практика: новый правитель должен был оплакать старого, пропостившись четыре дня в уединении; как только этот период закончится, новый Сапа Инка будет выглядеть так, как соответствует его статусу. И действительно, на четвертый день Тупак Уальпа появился в великолепном одеянии и в сопровождении множества вождей, включая блестящего полководца Атауальпы Чалкучиму. Все они признали его своим повелителем, возложили на него изящную льяуту и принялись за пиршество.

После этого, согласно несколько сбивчивому и, вероятно, фантастическому рассказу очевидца, Тупак Уальпа выразил искреннее желание присягнуть Карлу V, предложив Писарро одно из множества полученных им белых перьев. Это побудило Писарро запланировать на следующий день еще одну церемонию, на которой, теперь уже облачившись в свой лучший наряд, он сообщил всем присутствующим, что конкистадоры были посланы императором Карлом принести туземцам Перу истинную веру, чтобы те могли спастись и унаследовать жизнь вечную. Писарро особо отметил, что его заявление, явно представлявшее собой версию Рекеримьенто, «слово в слово повторялось переводчиком». Затем он спросил приближенных Сапа Инки, поняли ли они сказанное. Когда все они ответили, что да, поняли, Писарро «взял королевский штандарт и трижды поднял его над головой», а потом велел всей свите Тупака Уальпы сделать то же самое. Они выполнили его указание «под звуки труб», после чего началось празднество, продолжавшееся несколько дней[876].

Подобные сообщения невозможно читать без доли скептицизма. Правда ли инкская знать понимала положения такого странного документа, как Рекеримьенто? Как мог далекий монарх, о котором инки никогда не слышали, претендовать на какие-то права на их земли и богатства – или, используя терминологию теологов из Саламанки, на доминиум? Даже если такая абстрактная идея была бы изложена Писарро «слово в слово», поняли ли бы они ее? Еще комичнее выглядит напускная серьезность, с которой он и его товарищи соблюдали все формальности. В контексте того времени неправильно обвинять их в лицемерии или двуличии: в конце концов, это было единственное имевшееся в их распоряжении юридическое основание, которое по-прежнему имело неоспоримую силу. Неудивительно, что Писарро позаботился о том, чтобы весь процесс был должным образом запротоколирован и нотариально заверен. Он и не подозревал, что самые компетентные и уважаемые умы Испании вот-вот полностью обрушат именно эту традицию и что они сделают это в ответ на известия о его собственных деяниях. Действительно ли инки и конкистадоры совершенно не понимали друг друга? Чем объяснить доброжелательность и откровенно праздничный настрой в столь сложных обстоятельствах?

Пример Мексики проливает свет на эту проблему – особенно то, как туземцы Юкатана и побережья Мексиканского залива добровольно прислушались к увещеваниям Кортеса по поводу идолопоклонства, человеческих жертвоприношений и антропофагии и соответственно согласились отказаться от своих идолов и начать почитать христианские образы[877]. Энтузиазм Кортеса кажется нам неуместным, но в этом случае, как и во многих других, мы пользуемся сомнительным преимуществом ретроспективного взгляда. В тех конкретных обстоятельствах у обеих групп были веские причины поступать так, как они поступали, и, прежде всего, добросовестно доверять друг другу. Положение Писарро и знати инков в Кахамарке напоминало положение Кортеса и майя, и они вели себя схожим образом.

С точки зрения инков, конкистадоры выглядели фактически непобедимыми в военном отношении. Операция по их разгрому потребовала бы крайне тщательной координации – и ее в любом случае было бы невозможно спланировать без инициативы Сапа Инки. Последний много месяцев находился под контролем захватчиков, а после его казни конкистадоры, не теряя времени, назначили преемника, который казался им таким же или даже более послушным. Более того, все стороны понимали, что в результате войн в Тауантинсуйю произошел глубокий раскол. Все видели, что значительная часть населения встретила смерть Атауальпы с облегчением, но все также знали, что без общепризнанного Сапа Инки страна снова погрузится в пучину конфликта. Лучшим вариантом для всех сторон было признание Тупака Уальпы новым Сапа Инкой. Что касается конкистадоров, то главная угроза для них исходила с севера, от находившегося в Кито Руминьяви, верного и опытного военачальника Атауальпы. Таким образом, для конкистадоров наиболее целесообразным было быстро перебраться в Куско, и не только из-за тамошних сокровищ: Кискис, военачальник Атауальпы в Куско, может, и был возмущен убийством своего государя, но про него было точно понятно, что он безоговорочно подчинится любым указаниям Сапа Инки. Наконец, третий военачальник Атауальпы, Чалкучима, пребывал у Писарро под арестом.

11 августа 1533 г. конкистадоры выступили из Кахамарки – города, который был их базой в течение восьми месяцев, – в сопровождении нового Сапа Инки и большого отряда его воинов, которые смотрели на своих новых руководителей примерно так же, как тласкальтеки воспринимали Кортеса и его спутников. Миновав Кахабамбу и Уамачуко, они направились к Андамарке – городу, где людьми Атауальпы был недавно убит Уаскар. Самый прямой путь оттуда до Куско лежал по главной дороге через Кончукос, к востоку от величественной горной цепи Кордильера-Бланка с ее сотнями ледников, над которыми возвышалась гора Уаскаран. Конкистадоры же выбрали более длинный и менее сложный маршрут по долине Уайлас. Не то чтобы это была легкая прогулка: Педро Санчо де ла Ос оставил запоминающееся описание приводящего в ужас подвесного моста, который им пришлось пересечь, чтобы добраться до города Уайлас. Он находился в том месте, где река Санта поворачивает на запад, к Тихому океану, пробивая великолепные ущелья сквозь розовые горные породы. Из-за своей длины мост порядком провисал. Когда они пересекали его, «вися в воздухе высоко над бурными водами», мост трясся под весом людей и примерно 70 пугливых лошадей, отчего, естественно, «у любого, непривычного к таким вещам, кружилась голова»[878].