Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 61)

Летом 1528 г. Монтехо решил вернуться в Мехико – якобы чтобы набрать там подкрепления, но на самом деле в состоянии глубокого уныния. Его визит совпал с прибытием на должность президента аудиенсии Нуньо де Гусмана. Несмотря на свою враждебность к Кортесу, Гусман проявил почтительность, граничащую с подобострастностью, по отношению к аристократу Монтехо, предложив ему помощь и даже назначив его правителем Табаско, плодородного и процветающего региона на побережье Мексиканского залива. Это воодушевило Монтехо, и он вернулся на Юкатан в лучшем настроении, что можно понять по тону письма, отправленного им Карлу V весной 1529 г. Он сообщал императору, что нашел на Юкатане «много следов золота и драгоценных камней» и что все это вселило в него «большие надежды, что с помощью Всемогущего Бога… [он] за короткое время… [усмирит] эти земли». Самой большой преградой для испанцев на тот момент было отсутствие подходящего порта. По сути, Монтехо провел в поисках такого порта бо́льшую часть времени на Юкатане и все равно в этом не преуспел. Поэтому во время переговоров с Гусманом он намекал, что хотел бы получить под свой контроль судоходную реку Грихальву, которая течет в залив Кампече с высокогорья Чьяпаса[795].

Через несколько дней Монтехо отправился в Табаско, а оттуда поднялся вверх по Грихальве до Теапы у подножия Чьяпасских гор. Вскоре он заявил, что «умиротворил» все тамошние земли ценой жизни примерно 30 испанцев, однако у него все еще не было надежного плацдарма, откуда можно было проводить планомерные завоевательные операции. Из Теапы Монтехо отправил Алонсо де Авилу в утомительное путешествие через горы, чтобы добраться сначала до Сан-Кристобаля, не так давно основанного Альварадо, а затем и до Акалана. Это поселение могло похвастаться очень выгодным местоположением, но оно было сравнительно небольшим, золота там не водилось, а запасы продовольствия были скудны. Поэтому Авила перебрался в Мацалан, а оттуда в Чампотон, где его догнал Монтехо, двигавшийся из Табаско. В конце концов Монтехо и Авила приняли решение обосноваться дальше на севере, в Кампече, который лучше подходил в качестве порта. Оттуда Монтехо в течение следующих нескольких лет провел серию кампаний, но так и не смог установить контроль над регионом. Туземцы часто оказывали ему ожесточенное сопротивление с применением оружия, способного наносить серьезный урон. Когда они не могли противостоять натиску кастильцев, они иногда разрушали собственные поселения и бежали в леса. К середине 1530-х гг. Монтехо и его люди едва ли владели какими-либо территориями за пределами их базы в Кампече, а большинство испанцев были глубоко деморализованы. Когда до них стали доходить новости о том, что далеко к югу на берегу Тихого океана была обнаружена новая огромная империя, большинство людей Монтехо по понятным причинам оставили его[796].

Покорителя этой великой империи, Франсиско Писарро, мы в последний раз видели в 1513 г., во время путешествия через Панамский перешеек, которое привело к открытию Тихого океана[797]. Он стал близким соратником Педрариаса Давилы после того, как тот был назначен губернатором Кастильи-дель-Оро в 1514 г. В январе 1523 г. престарелый Давила разрешил честолюбивому Хилю Гонсалесу де Авиле, уволившемуся с должности королевского счетовода в Санто-Доминго, отплыть на север в поисках легендарного пролива, который должен был открыть для испанской короны богатства Азии. После того как термиты привели его корабли в полную негодность, Гонсалес де Авила и его товарищи были вынуждены продолжить путешествие по суше. Двигаясь по территории современного Никарагуа, кастильцы были впечатлены местными культовыми центрами, отметив, что большие дворцы там ничуть не уступали всему, что они видели в Испании[798]. По возвращении в Панаму, куда Педрариас в 1524 г. перенес свою столицу, они хвастливо сообщили, что якобы обратили в христианство тысячи индейцев; те, в свою очередь, отплатили им обильными золотыми дарами. Но когда Педрариас вполне ожидаемо запросил положенную ему по закону пятину, Гонсалес де Авила бежал в Санто-Доминго в поисках подкрепления, а потом вернулся в Никарагуа и предпринял неудачную попытку взять регион под свой контроль.

Эта история продемонстрировала Педрариасу, что амбиции его соотечественников в Центральной Америке выходили далеко за рамки того, что могла дать эта ограниченная территория. Поскольку набеги в поисках рабов по-прежнему считались лучшим и самым надежным способом привлечения средств, в Гондурасе быстро воцарился такой же хаос, как в Гватемале. Чуть южнее Писарро начал тяготиться скудным количеством местных работников, которых Педрариас выделил для его энкомьенды в Панаме. Поэтому он убедил своего старого знакомого Гаспара де Эспиноса-и-Луна, которого Педрариас назначил управлять городом Санта-Мария-ла-Антигуа, предоставить средства для экспедиции на юг вдоль берега Тихого океана. Писарро отплыл из Панамы в ноябре 1524 г., но вскоре был вынужден вернуться из-за плохой погоды и враждебности туземцев, населявших побережье современной Колумбии. Не испугавшись трудностей, он вновь отправился в плавание 10 марта 1526 г., на этот раз взяв с собой крупный отряд из 160 человек и нескольких лошадей. Вновь столкнувшись на колумбийском побережье с теми же проблемами, участники экспедиции начали выражать беспокойство и требовать вернуться в Панаму. На обратном пути Писарро сделал остановку на острове Гальо, где собрал своих людей на берегу и прочертил мечом линию на песке, предложив переступить ее тем, кто предпочитает славу, честь и золото безвестности и нищете в Панаме. Это сделали лишь 13 человек; остальные, которых не убедила пафосная речь Писарро, вернулись домой[799]. Гордый Писарро остался на Гальо с теми, кого впоследствии прозвали «славными тринадцатью», уговорив своего лоцмана Бартоломе Руиса де Эстраду подобрать их на обратном пути. Жизнь на Гальо была скучной и трудной. Испанцам едва хватало продовольствия, а комаров было столько, что, по словам хрониста, «они могли бы вести войну со всеми подданными турецкого султана»[800]. Тем не менее их письма в Панаму с упоминанием «отличного золота», которое они видели, начали вызывать интерес[801].

Когда несколько месяцев спустя Руис де Эстрада вернулся на Гальо, он застал испанцев в подавленном настроении и попытался убедить Писарро, что лучше бы тому вернуться в Панаму. Писарро согласился вернуться, но не раньше, чем предпримет еще одну, последнюю, попытку отправиться на юг. Поэтому несколько месяцев 1527 г. Писарро, Руис де Эстрада и те из тринадцати, кто сумел найти в себе достаточно сил, провели в путешествии, которое, по-видимому, завело их к устью реки Чинча, к югу от современной Лимы. После разнообразных приключений (двое испанцев решили остаться в городе Тумбес – один влюбился в местную женщину, другой был очарован местной культурой) Писарро и его люди вернулись в Панаму с красочными историями о золоте, изысканных тканях, удивительной красоты природе и ламах. Однако они еще не поняли, что за всеми этими чудесами стоял один могущественный народ – инки.

Когда вернувшийся в Панаму Писарро воссоединился с двумя старыми друзьями, Диего де Альмагро и Эрнандо де Луке, разговор неминуемо зашел о завоеваниях и мечтах хотя бы повторить свершения Кортеса. Более осторожный Луке заметил, что любые подобные планы требуют официального одобрения короны, и после непродолжительных споров они согласились, что Писарро должен отплыть в Испанию[802]. Он отправился в путь в сопровождении Диего дель Корраля, ветерана экспедиции Педрариаса в Дарьен в 1514 г., и критского артиллериста Педро де Кандиа. В январе 1529 г. они сошли на берег в Санлукар-де-Баррамеда, откуда отправились в Толедо, где в то время находился император, занятый планированием предстоящей поездки в Италию.

Неудивительно, что Карл V не мог устроить для Писарро такого же приема, какой ожидал Кортеса годом ранее. Несмотря на то что совсем недавно он получил прекрасные новости из Неаполя и Генуи, император был очень напряжен, стараясь во что бы то ни стало избежать повторения ошибок, которые он совершил после битвы при Павии. Самой главной его задачей на тот момент было загладить свою вину перед папой Климентом, все еще пребывавшим в шоке после скандального разграбления Рима. Ему также нужно было укрепить свою власть над Италией, а это требовало от него самых деликатных дипломатических переговоров с различными территориями и республиками, а также с папой. После бесконечных обсуждений 27 июля 1529 г. Карл наконец сел в Барселоне на галеру под командованием Андреа Дориа и отплыл в Италию под ликующие крики Plus Ultra![803].

Отсутствие внимания к Писарро никоим образом не означало отсутствия интереса. За сложными дипломатическими маневрами рисовался мрачный силуэт султана Сулеймана и той угрозы, которую он представлял для Австрии. Эту угрозу лишь усугублял тот факт, что не только французский король, но и лютеранские князья Священной Римской империи вполне могли поддаться искушению и вступить в антигабсбургский союз с турками. Карл знал, что консолидация его власти в Италии была всего лишь началом сложной и невероятно дорогостоящей серии военных и военно-морских кампаний, просто невозможных без крупных поставок золота из Нового Света. В противном случае очень трудно объяснить, почему за день до отплытия императора из Барселоны Совет по делам Индий издал капитуляцию, в которой говорилось, что Писарро разрешено «продолжить упомянутое исследование, завоевание и заселение провинции Перу». Кроме того, он был удостоен звания аделантадо Перу и генерал-капитана и губернатора тех земель, которые он завоюет, с огромным пожизненным годовым окладом в 725 000 мараведи – почти вдвое большим, чем несколькими годами ранее получил Кортес. Писарро было дано шесть месяцев на подготовку экспедиции и разрешено набрать 150 человек в Испании и 100 человек в Америке[804]. Находясь в приподнятом настроении, Писарро отправился в родной Трухильо в Эстремадуре, где уговорил поучаствовать в экспедиции четырех своих братьев. К тому времени, когда он прибыл в Санлукар-де-Баррамеда и купил там четыре корабля, Писарро завербовал 185 человек, в том числе по крайней мере одного францисканца и шестерых доминиканских монахов[805].