Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 23)
Вскоре эти слухи подтвердили и очевидцы из Санто-Доминго, откуда Нуньес де Бальбоа с позором бежал, не сумев расплатиться со своими кредиторами. Король решил найти ему замену на посту губернатора, но никакой гнев не мог отвлечь его от соблазнительных рассказов Нуньеса де Бальбоа о полных золотом реках. В Кастилии буквально бредили ими. Фердинанд и глава того учреждения, которое в конечном итоге станет Королевским верховным советом по делам Индий, епископ Хуан Родригес де Фонсека, переименовали регион в Кастилья-дель-Оро (буквально «Золотая Кастилия») и начали планировать самую важную экспедицию, которая к тому моменту когда-либо отправлялась в Новый Свет. Больше того, это была первая со времен второго плавания Колумба в 1493 г. экспедиция, напрямую финансируемая короной. Ее предстояло возглавить человеку, назначенному на место Нуньеса де Бальбоа, – вышеупомянутому Педрариасу Давиле, первому приказавшему зачитать текст Рекеримьенто. Флот из 23 кораблей, отчаливший из Санлукар-де-Баррамеда 11 апреля 1513 г., обошелся более чем в 10 млн мараведи, что примерно соответствовало годовому доходу короны[247]. Это была и самая дорогостоящая экспедиция из всех, что когда-либо отправлялись в Новый Свет[248]. Подавляющее большинство из примерно 2000 человек, которые находились на борту кораблей, были выходцами из семей идальго, включая и тех, кого Паскуаль де Андагойя – один из капитанов Педрариаса – назвал «одними из самых выдающихся людей, когда-либо покидавших берега Испании»[249]. Сам Педрариас, известный своим высокомерием и вспыльчивостью, происходил из знатной семьи из Сеговии; его жена Исабель де Бобадилья, дама, имевшая высокие связи при дворе, приходилась дочерью злополучному губернатору Эспаньолы Франсиско де Бобадилье. Исабель была бесстрашной женщиной: когда Педрариас предложил ей остаться в Испании, она заявила, что «предпочтет быть съеденной рыбами в море или каннибалами на суше, нежели погрузится в бесконечный траур и невыносимую печаль, порождаемые необходимостью ждать не супруга, а его писем»[250].
Узнав, что его собираются сместить с его должности, Нуньес де Бальбоа решился на отчаянный шаг. В новой попытке найти страну золота и, возможно, заодно вернуть благосклонность короля Фердинанда, 1 сентября 1513 г. он вышел в море с менее чем 200 людьми, направившись на север, к расположенной на территории нынешней Панамы Карете, где испанцы сошли на берег. Преодолевая массивные горные хребты, крупные реки и изнуряющую сельву, гуще которой они еще не видели, они покоряли местные племена при помощи огнестрельного оружия и своры голодных собак. Наконец в конце сентября 1513 г. они достигли вершины «самого высокого хребта». Там, в окружении своих товарищей, среди которых был и здоровяк из эстремадурского городка Трухильо по имени Франсиско Писарро, Нуньес де Бальбоа узрел ошеломивший его вид, столь же величественный, сколь и неожиданный. Встав на колени, он воздел руки к небу и возблагодарил Бога, «гордясь сильнее, чем Ганнибал, показывающий Италию и Альпы своим солдатам… он пообещал своим людям великие богатства, сказав: "Узрите… все вы, люди, которые так много перенесли, узрите край, о котором… туземцы рассказывали нам столько чудес"»[251]. Перед ними лежал Тихий океан.
Для людей Нуньеса де Бальбоа это зрелище действительно было чудом, которое им каким-то образом предстояло вписать в привычную европейцам картину мира, какой ее тысячелетиями рисовали Страбон, Птолемей, Помпоний Мела и им подобные. Любопытно, что, хотя в некоторых отношениях эпоха Возрождения побуждала европейцев расширять свои умственные и географические горизонты, в других аспектах она способствовала узости и косности мышления. Почтение, которое выказывалось дошедшей от предков мудрости, теперь часто доходило до раболепия. Авторитет заново заявлял о своем превосходстве над опытом, а классические тексты стали пользоваться большим авторитетом, едва их перенесли на печатные страницы[252]. В самом деле, эта приверженность античной мудрости возродила у людей веру во множество идей и явлений, которые подвергались серьезному сомнению даже средневековыми христианскими авторами: от обладающих сверхчеловеческими способностями людей и топографических диковин до чудовищ и заколдованных мест. Плиний Старший писал, воображая живущих за морем людей: «Что не кажется чудом, когда впервые узнаешь о чем-либо? Сколь о многом говорят, что этого не может быть, пока это не случится на самом деле?»{13}[253] За этим замечанием следовал длинный перечень монстров, среди которых были упомянуты аримаспы, насамоны, кинокефалы, троглодиты, хороманды и астомы, а также расы гигантов и антропофагов, и все они проникли в популярные травелоги. Грифоны и амазонки были обычными фигурантами текстов, которые в остальном воспринимались как абсолютно рациональные и реалистичные повествования. Рыцарские романы, рассказы о путешествиях и агиография так тесно переплетались там, что читатели сплошь и рядом принимали вымыслы за реальные факты. Когда Отелло говорит о «каннибалах, то есть дикарях, / Друг друга поедающих. О людях, / Которых плечи выше головы»{14}, называя их среди чудес, увиденных им во время приключений, на которые он решился, чтобы завоевать любовь Дездемоны, это произносится с оттенком реализма, который сегодня кажется нам фантасмагорическим[254].
Что касается Тихого океана, мы не должны забывать, что даже в 1520-х гг. ходившие через Атлантику мореплаватели упорно верили в то, что они направлялись в Азию. Сам Фернан Магеллан высказал такое мнение как нельзя яснее во время аудиенции, которую ему удалось получить у канцлера Карла V Жана Соважа в Вальядолиде в марте 1518 г. По словам Лас Касаса, утверждавшего, что он при этом присутствовал, Магеллан взял с собой раскрашенный глобус, с помощью которого объяснил Соважу, что, если линию, которая делила мир между Португалией и Испанией, продолжить вокруг земного шара, Испания будет иметь явные права на Молуккские острова – легендарный край пряностей. Затем он заявил, что достигнет этих вожделенных островов, пройдя через пролив, показанный на знаменитой карте Америки, нарисованной Мартином Вальдземюллером в 1507 г. Лас Касас (уже явно зная, что произошло дальше) утверждал, что спросил у Магеллана: «Но что, если вы не найдете пролива, который позволит вам перейти в другое море?»[255] Но это, видимо, не остановило португальского капитана. Из переписки со своим двоюродным братом Франсиско Серрано, командующим на Молуккских островах, он знал, что всем жителям этих островов известно о существовании маршрута оттуда до Вест-Индии[256]. Больше того, этот пролив, судя по всему, также собирался отыскать и Хуан Диас де Солис, в 1512 г. сменивший Веспуччи на посту главного лоцмана, когда он отправился обследовать южный континент в октябре 1515 г. Он было преисполнился надежд, когда в 1516 г. обнаружил устье реки Ла-Плата, но вскоре после этого трагическим образом попал в плен вместе с большинством своих товарищей и, вероятнее всего, был съеден представителями племени гуарани[257]. Одним из тех, кому посчастливилось выжить в этой злополучной экспедиции, был португалец Алежу Гарсия, который стал первым европейцем, вступившим в контакт с инками, когда пешим путем отправился на запад с побережья Бразилии на поиски мифического «Белого короля», которого туземцы считали обладателем несметных сокровищ. Нам легко упустить из виду, что ментальный мир испанских искателей приключений выглядел на момент смерти короля Фердинанда в январе 1516 г. именно так. Даже автор рыцарского романа XVI в. «Амадис Гальский» (
Часть вторая
Завоевания
1510–1533 гг.
Глава 5
Куба
Неутолимая страсть к золоту вела к постепенному разрушению некоторых живучих предрассудков. В 1507 г. один галисийский идальго по имени Себастьян Окампо, впервые прибывший в Новый Свет с Колумбом во время второго путешествия адмирала четырнадцатью годами ранее, возглавил экспедицию вокруг Кубы с целью однозначно установить, была ли она (как думал Колумб) продолжением Азии или отдельным островом. Двум кораблям под командованием Окампо потребовалось восемь месяцев, чтобы обогнуть Кубу и подтвердить, что она действительно остров. Как и следовало ожидать, заодно он обнаружил некоторые признаки наличия золота в гористом районе на востоке острова[259].
Вслед за Окампо и другими исследователями, распространявшими испанское владычество на близлежащие острова и получавшими за это разные милости и высокие должности, отправился еще один многоопытный идальго, Диего Веласкес де Куэльяр. Веласкес родился в 1464 г. в Куэльяре, старинном кастильском городе на полпути между Сеговией и Вальядолидом. Среди его предков был один из основателей военного ордена Калатравы, а также множество судей, комендантов замков и заслуженных королевских чиновников[260]. Взросление Веласкеса пришлось на годы гражданской войны в Кастилии, что в полной мере отразилось на его характере. Он успел повоевать в последние годы Реконкисты, а в 1493 г. отправился на Эспаньолу с Колумбом и сделал там себе имя, безжалостно приводя к повиновению таино всякий раз, когда они угрожали восстанием. Его интерес к Кубе, скорее всего, был вызван тем, что туда сбежал Хатуэй, касик региона Гуахаба, который находится на северном из двух западных полуостровов нынешнего Гаити. Просьбу Веласкеса разрешить поимку Хатуэя поддержал могущественный королевский казначей Мигель де Пасамонте, через которого он наладил прямой контакт с самим королем Фердинандом. За этими переговорами с интересом наблюдал секретарь Веласкеса, тридцатилетний Эрнан Кортес, хорошо разбиравшийся в праве, которое он какое-то время изучал в Университете Саламанки еще до отбытия на Эспаньолу[261]. Имея таких могущественных покровителей, Веласкес легко преодолел сопротивление нового губернатора Эспаньолы Диего Колона, который хотел, чтобы экспедицию возглавил его собственный дядя Бартоломе[262].