Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 15)

Таким образом, на Ямайке Колумб еще раз перечислил все элементы своей вызывавшей столько насмешек теории о размерах планеты и лишь укрепился в навязчивой идее, что Куба является частью материкового Китая. Всепоглощающая фантазия полностью ослепила адмирала, не позволяя ему разглядеть свои вполне реальные и важные научные успехи: описание системы атлантических ветров; наблюдение в Западном полушарии магнитного склонения, наталкивающего на мысль, что мир не является идеальной сферой; природный талант к навигации, позволивший ему совершить столь трудный переход через коварное Карибское море; особенно – доказательство того, что от Гондураса до Бразилии простирается единый массив суши. Любого из этих достижений было бы достаточно, чтобы прославить его память в веках; вместе же они составляют непревзойденный триумф[147]. Но, с точки зрения Колумба, ни один из этих успехов не стоил даже упоминания в сравнении с непоколебимым убеждением, что все его открытия были сделаны в Азии. «Мир мал, – настаивал он, – все это доказано теперь на опыте»[148].

Колумб вернулся в Испанию 7 ноября 1504 г., снова бросив якорь в порту Санлукар-де-Баррамеда. Менее чем через три недели, 26 ноября, умерла королева Изабелла. Адмирал глубоко переживал эту утрату, хотя и утешал себя: «Мы можем быть уверены, что она попала на небеса и теперь свободна ото всех тревог этого неблагодарного и утомительного мира»[149]. В этих словах трудно не заметить влияние личного опыта. Несмотря на материальное благополучие, которого он добился в последние годы – особенно после того, как с Эспаньолы прибыло причитавшееся ему золото, – его здоровье было подорвано. Он также утратил доверие к королю, чей разум, по его мнению, был занят идеями, среди которых не было места ни поиску пути в Индию, ни даже завоеванию Иерусалима. Слабая надежда, что новые кастильские монархи, Филипп Бургундский по прозвищу Красивый из дома Габсбургов и его жена донья Хуана, поддержат проект Колумба так же, как это делала покойная королева, таяла в его сознании по мере того, как ухудшалось его здоровье. К тому времени, когда 26 апреля 1506 г. Филипп и Хуана прибыли в Кастилию, Колумб был уже слишком болен, чтобы покинуть Вальядолид и отправиться к ним на аудиенцию. «Надеюсь, вы поверите, – сообщал он им в письме, которому предстояло стать для него последним, – что я никогда так страстно не надеялся на выздоровление своего хрупкого тела, как когда мне сообщили, что ваши высочества должны приехать в Испанию… чтобы я мог предоставить себя к вашим услугам… Но Господь наш в своей мудрости распорядился иначе»[150]. Через несколько недель, 20 мая 1506 г., Колумб умер.

Глава 3

Эспаньола

Назначение Николаса де Овандо новым губернатором Эспаньолы в сентябре 1501 г. ясно выразило растущее недовольство Изабеллы и Фердинанда взглядами Колумба на то, как следует управлять недавно открытыми землями. Этот пятидесятидвухлетний аристократ был членом одного из древних рыцарских орденов Испании, ордена Алькантара, который одновременно являлся военной и монашеской организацией. Орден возник в XII в. прежде всего из насущной необходимости противостоять натиску халифата Альмохадов, который к 1172 г. покончил с династией Альморавидов в берберских регионах Северной Африки и успешно распространил свою власть на всю исламскую Испанию. Поскольку основной задачей рыцарских орденов была оборона уязвимых приграничных земель, их членам были пожалованы большие территории в стратегически важных районах вдоль границы. Уже вскоре эти территории были сильно милитаризованы благодаря построенным в ключевых точках крепостям и монастырям, где располагались рыцарские общины, сочетавшие признаки религиозного и военного братства[151].

Смысл существования военных орденов понимался в рамках логики Крестовых походов: это была борьба с неверными. Однако у воинственных рыцарей был еще один стимул: возможность обогатиться. В обществе, где высшие почести оказывались мужчинам, демонстрирующим храбрость и благородство, рыцари естественным образом пришли к пониманию завоеваний и разграбления как законных средств обогащения. Тем самым военные ордена способствовали развитию hidalguía (этот термин происходит от кастильского существительного «идальго» – hidalgo – буквально «чей-то сын») – представления, согласно которому наиболее почитаемыми членами общества были те, кто добился богатства с оружием в руках. Именно эта идея подпитывала Реконкисту – в первую очередь миграционное движение на юг вслед за наступающими армиями – и способствовала повсеместному распространению чувства презрения к традиционному и стабильному богатству тех, кто вел оседлую жизнь. В итоге огромные слои кастильского общества вскоре прониклись идеалами, берущими свое начало в неписаном кодексе приграничной воинской чести и теперь получившими дополнительную популярность благодаря распространению рыцарских романов с их рассказами о невероятных подвигах, совершенных благодаря несгибаемой силе характера и неизменной добродетели[152].

Изабелла и Фердинанд сознательно поощряли этот дух, сделав Гранаду ареной удовлетворения амбиций именно таких людей. Тем не менее монархи также проявляли глубокую симпатию к растущим антиаристократическим настроениям, которые распространялись в кастильских городах; в частности, во время гражданской войны, разразившейся из-за спорности прав Изабеллы на престол, они быстро осознали, что жители городов являлись их чуть ли не самыми преданными сторонниками[153]. Соперничество между аристократией и растущими городскими центрами Кастилии, благосостояние которых было обусловлено развитием в королевстве производства шерсти и связанных с ним текстильных промыслов, исподволь нарастало уже более века. Сформировавшаяся в итоге общенациональная сеть рынков и ярмарок стала залогом значительного улучшения дорожной системы и широкого хождения денег. К середине XV в. аристократия столкнулась с энергичной городской элитой как раз в тот момент, когда стоимость всего, что так или иначе касалось военного дела, – лошадей, оружия и доспехов – выросла за последние полвека втрое[154].

Многие из этих аристократов не могли похвастаться особой древностью родословной. Некоторые из фамилий, гремевших в Испании накануне путешествий Колумба, – Мендоса, Айяла, Веласка, Понсе де Леон – принадлежали к семьям идальго, получившим титулы и земли от дома Трастамара (королевской династии, правившей Кастилией с прихода к власти Энрике II в 1369 г.). Рост цен заставил этих недавних аристократов разнообразить привычные занятия и искать новые источники благосостояния. Их манили крупные города с их соблазнительным образом жизни и возможностью более жесткого политического контроля над городской элитой. Однако здесь они часто встречали отпор со стороны все более уверенных в себе городских патрициев, которые, занимая ключевые должности в местных органах власти, были более чем готовы требовать у короны защиты от растущих посягательств аристократии[155]. Во время гражданской войны 1474–1479 гг. Изабелла и Фердинанд быстро осознали, какие огромные преимущества можно извлечь из подобного положения дел. В частности, у Фердинанда были свежи воспоминания о той ключевой роли, которую города сыграли в борьбе с королевской тиранией в Арагоне; так почему было не использовать их против зарвавшейся аристократии в Кастилии?

В этом состояло одно из ключевых нововведений их правления. Монархи продвигали идею о важности короны в функционировании городского правосудия с помощью трех ключевых институтов: эрмандадес (hermandades – буквально «братства») – своего рода городской полиции; коррехидоров (corregidores – буквально «соправители», хотя с испанского это слово также можно перевести как «исправители») – королевских чиновников, назначенных представлять корону в определенных городах и провинциях; и аюнтамьенто (ayuntamientos – буквально «место соединения» или «место объединения») – муниципальных органов, которые заменили прежние, более неформальные городские учреждения и были напрямую подчинены королевской власти. Конечно, аристократы, которые сохранили верность короне во время гражданской войны, были щедро вознаграждены; тем не менее монархи также заботились о том, чтобы контролировать их, и запретили им вести частные войны. Вскоре знать осознала, что ее собственное имущество и влияние зависят от королевской поддержки. Таким образом, сильная монархия воспринималась как необходимость и аристократией, и городской элитой[156].

Подготовка к отъезду Овандо на Эспаньолу обнажила многие из этих противоречий. Уже сам выбор его кандидатуры четко указывал на попытку монархов найти в Новом Свете компромисс между двумя конфликтующими в позднесредневековой Испании силами. Овандо являлся одновременно и выходцем из старой знати, и преданным королевским слугой, готовым проводить новую политику городского правосудия. В свою очередь, чиновником, назначенным готовить к отплытию его флот – самый большой из всех, что пересекали к тому моменту Атлантику, – был дон Диего Гомес де Сервантес. Являясь коррехидором Кадиса, дон Диего относился именно к тому типу бюрократов, на который Изабелла и Фердинанд полагались в своих усилиях по укреплению королевской власти в городах. Дон Диего, однако, также был членом одной из старейших и наиболее прославленных аристократических семей Андалусии, чьи предки последовательно участвовали во всех этапах Реконкисты[157]. Пожалуй, лучше всего этот внутренний конфликт виден в текстах самого выдающегося из потомков коррехидора. Более века спустя, откровенно ностальгируя, автор «Дон Кихота» обращался к миру, в котором все еще господствовали ценности старой аристократии. В известном эпизоде Дон Кихот сетует на то, что бедные и обиженные не могут обратиться за помощью ни «к дворянину, который ни разу не выезжал из своего имения», ни к «столичным тунеядцам, которые любят только выведывать новости, а затем выкладывать и рассказывать их другим, но отнюдь не стремятся сами совершать такие деяния и подвиги, о которых рассказывали бы и писали другие»{8}[158]. Это было явным выпадом против несомненной посредственности новых аристократов, особенно тех, что недавно вернулись из Нового Света с легко нажитыми богатствами и безо всякого представления, как ими следует распоряжаться. Отчаянная попытка Дон Кихота заставить людей осознать, «в какую ошибку впадают они, не возрождая блаженнейших тех времен, когда ратоборствовало странствующее рыцарство», прекрасно перекликается с озабоченностью, которая нарастала где-то в глубине души Изабеллы и Фердинанда, когда они решили назначить Овандо. Рыцарей больше не манило «наказание гордецов и награждение смиренных»; они «предпочитают шуршать шелками, парчою и прочими дорогими тканями, нежели звенеть кольчугою». Не осталось среди них ни одного, готового пожертвовать своим комфортом. Напротив, повсюду «леность торжествует над рвением, праздность над трудолюбием, порок над добродетелью, наглость над храбростью и мудрствования над военным искусством»[159].