Фернандо Сервантес – Конкистадоры: Новая история открытия и завоевания Америки (страница 13)
Если раньше в отношениях со своими противниками Колумб действовал осторожно, то теперь настало время решительных действий. Его ответ, по крайней мере по словам Бартоломе де Лас Касаса, был жестким. Он приказал казнить Мохику и решительно выявить всех, кто предоставлял убежище Геваре, которого нигде не могли найти. 16 человек посадили в колодец, где они ожидали казни.
Если Лас Касас возлагал вину за репрессии на Колумба, другие уверенно заявляли, что он не имел к ним никакого отношения. Фернандо Колон, сын и биограф адмирала, винил в казнях и репрессиях одного Ролдана. До недавнего времени большинство историков предпочитали верить рассказу Колона, но не так давно в архиве города Симанкаса был найден важный документ, который кардинально поменял всю картину. Лас Касас писал, что 16 узников колодца так и не были казнены из-за «неожиданного события». Упомянутый документ с большой достоверностью сообщает, что это было за событие: прибытие в августе 1500 г. королевского чиновника по имени Франсиско де Бобадилья, которому Изабелла и Фердинанд поручили изучить вопрос об отправлении правосудия на Эспаньоле. Высадившись на острове, Бобадилья быстро оценил ситуацию и собрал нужные доказательства. Его действия были оперативными и сенсационными. Арестовав Колумба и его брата Диего, он отправил их в кандалах обратно в Испанию, чтобы они предстали перед судом по различным выдвинутым против них обвинениям. А знаем мы все это потому, что обнаруженный в Симанкасе документ оказался давно утерянным отчетом о суде, который Бобадилья устроил над Колумбом[124].
Еще за много месяцев до прибытия Бобадильи Колумб начал сожалеть о некоторых своих действиях. Чувствуя себя всеми преданным и отвергнутым, он все больше уверялся, что проблемы на Эспаньоле стали результатом его неуместной жадности. «Несчастный я грешник», – записал он после глубокого религиозного переживания 26 декабря 1499 г. Пребывая в отчаянии, он отправился в море на небольшой каравелле; там он услышал то, что, по его мнению, было голосом Бога, взывающего к нему, подобно святому Петру: «О маловерный, не бойся, разве я не с тобой?» Так в чем был смысл, заключал Колумб, «целиком полагаться на суету этого мира»?[125]
Уже какое-то время Колумб, внешне такой самоуверенный, осознавал свои недостатки в качестве администратора. В своей переписке с Изабеллой и Фердинандом он неоднократно умолял прислать ему в помощь «ученого человека, способного к судебным делам»[126]. Его притворный и нелепый, хотя и характерный для его притязаний стиль был стилем старомодного аристократа, не стесняющегося своей неспособности понимать формирующуюся все более простонародную бюрократическую культуру. Поэтому вдвойне иронично то, что, когда чиновник, которого Колумб называл «доверенным человеком» монархов, наконец появился на Эспаньоле, он показался ему «полной противоположностью тому, что требовалось»[127]. Бобадилья был не канцелярской крысой, а рыцарем Калатравы и ветераном войн за Гранаду. Он мог похвастаться хорошим образованием и благородным происхождением. В его памяти еще были свежи выдвинутые против Колумба в Испании обвинения, во многом усиленные растущими антигенуэзскими настроениями. Ходили даже слухи, что Колумб вступил в сговор со своими соотечественниками, из которых все чаще делали козлов отпущения и причину всех бед метрополии, чтоб утаить запасы золота с намерением передать их Генуе[128]. Теперь, когда у нас есть сведения о ходе судебного разбирательства, решение Бобадильи, которое традиционно было принято считать внезапным и странным, выглядит более понятным.
На обратном пути в Испанию Колумб гордо носил свои оковы, явно воображая себя терпеливым Иовом, сносящим несправедливые страдания. Изабелла и Фердинанд были смущены, увидев адмирала, устало – но, несомненно, с характерной для него театральностью – волочащего цепи к их трону. В конце концов, они послали Бобадилью именно в ответ на просьбу Колумба, поручив ему: «Выяснить, кто восстал против адмирала и наших магистратов, а затем схватить их, конфисковать их имущество, заключить в тюрьму и осудить их»[129]. Меньше всего они ожидали, что под арестом окажется сам Колумб.
Но, как это уже не раз бывало, Колумб оказал свое магическое воздействие на монархов, которые быстро поверили его доводам. Он заявил, что перенесенные страдания самым неожиданным образом изменили его. Он не просил справедливости или возмездия, а просто сообщил государям, что все, что он получил от своих предыдущих плаваний, было дано ему милостью Божьей. Поэтому он решил возблагодарить Его, отправившись в путешествие в «Счастливую Аравию, вплоть до Мекки»[130]. У него не было и тени сомнения, продолжал Колумб, что «искра осознания», которая привела к его открытиям, была даром Святого Духа, побуждавшего его проявлять упорство и желавшего «превратить… [его] путешествие в Индии в величайшее чудо, чтобы утешить… [его] и других и ободрить всех… [их] в заботах о Святом Храме». Он настаивал, что все сказанное им было основано «только на Святом и Священном Писании и на пророчествах некоторых святых людей, которые посредством божественного откровения что-то сообщали об этом»[131].
Одним из таких «святых людей» был для Колумба живший в XII в. монах-цистерцианец Иоахим Флорский, чьи пророческие писания, с некоторых пор пользовавшиеся большой популярностью, предсказывали, что «всего 155 лет осталось из семи тысячелетий, по истечении которых, по мнению упомянутых ученых мужей, мир должен прийти к концу». Пристально изучая эти и другие пророчества, Колумб все более убеждался, что он является инструментом, избранным Богом, чтобы привести в движение события, которые положат начало последнему этапу истории.
Благодаря одному из знакомых Колумба – генуэзцу Агостино Джустиниани, проведшему много лет в Испании, прежде чем в 1487 г. присоединиться к доминиканскому ордену, а затем стать епископом Неббио на Корсике, – мы имеем некоторое представление о душевном состоянии адмирала в то время. В заметке на полях одного из псалмов он кратко изложил биографию Колумба и выразил убежденность, что его открытия подтвердили как минимум одно библейское пророчество. Точно так же, как царь Давид скопил богатства, которые позволили Соломону построить Первый храм, писал Джустиниани, Колумб теперь обеспечит золотом испанских монархов, чтобы они отвоевали святые места. В сознании Колумба его путешествия были полностью подчинены этой предопределенной свыше цели: открытые им земли должны были вернуть на путь истинный Старый Свет[132].
К началу 1502 г. стало казаться, что политика Фонсеки по снаряжению исследовательских экспедиций в обход монополии Колумба могла быть ошибкой. Ни одна из этих экспедиций не принесла ощутимых результатов, а конкуренция привела к еще большему соперничеству и напряженности. Первоначально надежды были связаны с путешествием одного из остававшихся в живых братьев Пинсон, Висенте Яньеса, который в январе 1500 г. добрался до севера Бразилии. В следующем году экспедиция во главе с Луисом Велесом де Мендосой предположительно достигла устья реки Сан-Франсиску, лежащего между современными Ресифи и Сальвадором, но эти земли находились явно не на кастильской стороне демаркационной линии, а портить отношения с Португалией, которая уже активно исследовала этот регион, никто не стремился. Стало ясно, что впредь все кастильские исследовательские предприятия должны были быть направлены на запад и север от Эспаньолы. Колумб посчитал это удачным моментом, чтобы предложить организовать свое четвертое плавание. А поскольку Изабелла и Фердинанд осторожничали и не торопились с решением, он начал искать поддержку на стороне. В феврале 1502 г. он написал самому папе Александру VI, сообщив, что открыл 14 000 островов и установил местонахождение Эдемского сада. Он также откровенно поделился с папой своими планами по завоеванию Иерусалима, чему в огромной степени должно было способствовать владение Эспаньолой – островом, который он теперь ассоциировал с «Киттимом, Офиром, Офазом и Сипанго»[133]. Призывая папу отправить в недавно открытые земли достойных миссионеров, Колумб старательно избегал любого упоминания