Фернандо Х Муньес – Пока не высохнет земля (страница 15)

Для Ирии все было по-другому: раскинувшаяся между ними пустынная степь помогала ей любить его издалека. Она знала, что, поддайся она хоть на миг, на обоих обрушатся и гнев богов, и проклятия троглодитов. Она не хотела для себя такой судьбы, для него не хотела тем паче. Каждый день, видя, как ее отчужденность ранит Андре, как он любит ее, отстранившуюся, она терзалась болью на сердце и по ночам плакала в подушку. А когда, дав слабину, она приближалась к нему, как это бывало прежде, ей оставалось только снова отступить. Но какой мукой для нее было лицезреть его страдания! Она твердила, что это все ради Андре, ради его же блага, разумеется, ради его доброго имени, исключительно ради его будущего, потому что вместе у них будущего быть не может.

Они вышли к бронзовой статуе Минервы, покрытой бирюзовой патиной. Она встретила их мелодичным журчанием воды, лившейся из кувшина в большую морскую раковину в середине фонтана. Оттуда вода стекала в окружавший богиню пруд.

– Такая прекрасная ночь, – сказала Ирия, взглянув на первые звезды, появившиеся на небе.

– Ты меня разлюбила, – вдруг ответил Андре, застыв перед ней. – Ты не любишь меня так, как прежде… до обвала.

Глаза Ирии заблестели, она открыла было рот, но Андре остановил ее жестом руки и усталым вздохом.

– Не отрицай, я лишусь рассудка, если ты будешь утверждать, что твою отчужденность я себе придумал.

Ирия погладила его по щеке.

– Ты путаешь мою отчужденность с моими чувствами к тебе, – ответила она. – Нет в мире такой силы, которая бы заставила меня разлюбить тебя.

Андре покачал головой, не понимая, что она хочет сказать этими чеканно-стальными словами.

– Тогда почему ты отдалилась от меня, откуда эта холодность? Неужели ты не видишь, что я не живу, не ем, не сплю, не…

Ирия прижала палец к его губам.

Андре попытался объять взглядом ее лицо, но это оказалось невозможно: Ирия, которую он видел перед собой – каждая ее черта, губы, щеки, свет зеленых очей с выступившей на них сверкающей росой, – непостижима. Он был безоружен пред ее красотой, раздавлен их общей историей, обрекшей их на этот обманчивый миг. Ирия скользнула пальцами по его подбородку. Вот уже полгода как она силится укротить жар в своей груди и свои сбивчивые мысли. Не в силах более бороться с собой, она позволила слезам разбить лед ее глаз.

– Не заставляй меня произносить это вслух, мой король, неужели ты правда не понимаешь, что стоит за моей холодностью?

Андре, бабочкой нанизанный на ее взгляд, вздохнул, бережно скользнув ладонью по ее шее, и наконец уяснил, что все ее отчуждение было лишь началом пытки, к которой слова Ирии приговорили его душу. Поверженные своей любовью, оказавшейся для них неподъемной ношей, они словно на миг остановили время и стали вглядываться друг в друга, без прикрас, без помех, без неуклюжих слов. Одного лишь дыхания было достаточно, чтобы понять: они дышат друг для друга. В едином порыве, будто всю жизнь ждали этой ночи, они устремились прочь от фонтана Минервы, от Диких садов, от оков этой земли, осознавая, что его жизнь заключена в ней, а ее – в нем. Андре осторожно, словно боясь обронить лепестки с нежного бутона, склонился к губам Ирии, она же распалила огонь, разомкнув губы и увлекая его в поцелуй.

– Ирия, дорогая!

Голос принадлежал Кристине, позвавшей ее из зарослей. Ирия резко оторвалась от Андре, разбив чары волшебства и избегая его взгляда. Он, сбитый с толку, потянулся к ней, чтобы поймать, сбежать с ней в другое место.

– Нет, нет, нет, – прошептала Ирия. – Этого не может быть, Андре. Я не хочу для тебя такой судьбы.

И, сказав это, она утерла слезы и бросилась прочь, оставив его одного у журчащего фонтана под бронзовым взором Минервы.

Глава 7

Доситеу неторопливо шел вдоль увеличенной физической карты Галисии, так удачно подаренной ему доном Доминго Фонтаном много лет назад. Она висела в рамке в библиотеке, и ему нравилось прохаживаться туда-сюда, заложив руку в карман, и представлять себе отмеченные на ней деревни, города, рисовать в воображении различные образы. «В этом вся прелесть карт: они переносят тебя туда, где ты когда-то бывал, без необходимости совершать путешествие», – говорил он себе.

Позади него, рядом с высоким, в человеческий рост, камином, в низком резном кресле, выполненном из благородной древесины, устроился дон Исидро. Делец закурил сигару, изучая обстановку. Доситеу, никогда сам не любивший книг, но понимавший, что они нужны для обучения наследников, библиотекой гордился. Содержание ее было самое разнообразное: здесь можно было найти как произведения Натаниэля Готорна, Эдгара Аллана По и Уитмена, так и труды соотечественников – Мариано Хосе де Ларры, Бретона де лос Эррероса, Фернан Кабальеро, Месонеро Романоса и Эспронседы. Наконец Доситеу повернулся к дону Исидро, подошел и медленно опустился в кресло с подлокотниками, обитое толстой гладкой кожей.

– Как вам карта?

– Превосходная работа, несомненно, – откликнулся предприниматель, затянувшись и выдохнув дым. – Ее вы хотели мне показать?

Доситеу пристально посмотрел на каменное лицо дона Исидро. Тот, будучи неплохим стратегом, терпеливо ждал.

– Нет, – ответил Доситеу, не дрогнув ни единой ресницей. – Я хотел показать вам другое.

Доситеу выдвинул ящичек мраморного чайного столика, стоявшего между ними. Оттуда он извлек почерневший камешек. Дон Исидро поднял бровь и взял его, чтобы рассмотреть поближе.

– В этом камешке нет никакой ценности, – заметил он с улыбкой.

– Это не так, дон Исидро: в нем ценность человеческой жизни, хотя для вас это мало значит.

– Сожалею, что суд принял мою сторону, дон Доситеу, но…

– Но мы оба знаем, что в отвалах, вызвавших оползень, были не только угольные отходы.

Они молча смотрели друг на друга, пытаясь угадать в собеседнике слабость. Доситеу скрестил ноги и еще немного подождал. Наконец дон Исидро пожал плечами и снова затянулся.

– Не представляю, что вы хотите от меня услышать, дон Доситеу. Я сожалею, что дожди привели к такому несчастью, и тем более сожалею о потере ваших людей и нанесенном ущербе, однако… я заплатил, сколько требовалось, – сказал он таким ледяным тоном, что мог бы заморозить и преисподнюю. – Поверьте, я всегда делал и продолжаю делать все возможное, чтобы укрепить узы нашей дружбы.

– Нам с вами никогда не бывать друзьями, сеньор, – ответил Доситеу. – Но в любом случае я позвал вас, чтобы сказать: я намереваюсь выяснить, чем вы там занимаетесь. Рано или поздно я узнаю, почему ваши терриконы были переполнены втрое и погребли под собой долину, лишив жизни трех хороших человек.

Между ними снова вскинулись горы, и сами они словно обратились в две гранитные скалы. Мгновение спустя дон Исидро кивнул, затянулся сигарой и с улыбкой поднялся на ноги. Доситеу огладил усы, даже не вставая, хотя этого требовал этикет, и продолжил изучать его взглядом. Что-то в глазах дельца подсказывало ему: тот нервничает. Быть может, он осознал, что полученное им приглашение, да и весь прием были лишь постановкой, частью тайного замысла.

Но дон Исидро снова явил присущую ему выдержку и продолжил улыбаться.

– Расследуйте сколько душе угодно, – сказал он. – Боюсь, в горах вы найдете только разочарование.

С этими словами дон Исидро затянулся дымом и, без тени сарказма, попрощался с Доситеу кивком головы.

Он развернулся спиной к Доситеу, по-прежнему сидящему в кресле, и вышел, закрыв за собой дверь. Исидро, пытаясь не выдать своей взволнованности, намеревался снова затеряться среди гостей. Приветственно кивая и натянуто улыбаясь знакомым, он вошел в зал и спешным жестом привлек внимание дона Орасио Сальватерры, который наслаждался пуншем и пересказывал богатым монфортским вдовушкам историю какого-то сражения. Исидро мысленно обозвал себя дураком: слишком поздно он распознал маневр галисийца. Целью приема было отвлечь его внимание. Дон Орасио, высокий и прямой, как свечка, приблизился к нему, нахмурив лоб.

– Что случилось?

– В шахтах сейчас кто-то есть? – вместо ответа спросил Исидро.

– Боюсь, что нет. Сегодня воскресенье, и мы все здесь.

– Дон Доситеу нас обыграл. – Исидро снова затянулся. – Я убежден, что кто-то из его людей сейчас рыщет в моих шахтах.

Амиль шел в направлении А-Руа; сердце его колотилось в груди. Он чувствовал себя влюбленным юнцом, только что выяснившим, что возлюбленная отвечает ему взаимностью. Вместе с четырьмя людьми, в число которых входили шахтеры Франсиско и Карлитос из Вильямартина, он спустился в глубокую шахту Наседейро. Следуя плану деда, они сперва неделями изучали окрестности и составили план шахты при помощи парочки подкупленных шахтеров, а теперь воспользовались тем, что было воскресенье и дон Исидро со своим человеком, доном Орасио Сальватеррой, отправились на прием в Ас-Айрас. Проскользнув мимо двух охранников, скорее спящих, чем бодрствующих, они взломали висевший на двери в шахту замок и начали продвигаться вглубь, действуя с крайней осторожностью. Тесные коридоры, вырубленные с потом и кровью, казались липкими, затхлыми. По мере спуска он представлял, как, борясь с удушьем, работают здесь почерневшие, взмокшие люди. В свете ламп, которые они захватили с собой, Амиль различал следы от ударов киркой и бурения на стенах, подпорки, держащие потолок, взвесь угольной пыли в воздухе. Он подумал, что ему всегда достаются самые неприятные задания и ему совершенно не нравится снова находиться под землей. «Что-то не видать здесь моего братца-белоручки, и он не копается в угле, чтобы выяснить черт знает что, – ворчал про себя Амиль. – Деду совершенно наплевать, что я сутки провел в ловушке под землей». После оползня всякий раз, находясь в замкнутом пространстве, он чувствовал, будто в грудь и горло забивается дым, и начинал часто дышать. Дальше этого не заходило, и вскоре приступ удушья проходил, но во время него Амиля охватывала острая необходимость оказаться на свежем воздухе. Поэтому приказ деда означал для него пытку, и его первой мыслью было любой ценой избежать спуска в шахту. «Ты должен встретить страх лицом к лицу, – сказал ему патриарх. – Или сделаешь это, или так и будешь бояться всю жизнь». К тому же ему хватило одного взгляда Ирии, чтобы понять: откажись он спускаться в шахту, и вся семья будет считать его трусом. Так что он подчинился. Он не считал себя храбрецом, но и трусом его назвать нельзя. Окажись он таковым – не смог бы смотреть в глаза своему отражению в зеркале. Он мужчина, и ему положено проявлять мужество.