Фернандо Х Муньес – Пока не высохнет земля (страница 14)

Остальные посмеялись. Делец неожиданно улыбнулся и, подав какой-то беглый знак своему солдату, с вызовом посмотрел на Доситеу.

– Разумеется, – ответил он и прошел за ним, ведомый любопытством.

Баси кокетливо наклонила головку набок и искоса взглянула на дона Себастьяна. Тот принарядился по случаю визита, да и, что греха таить, ради нее. Он павлином выхаживал по залу в идеально сидящем бархатном фраке. Образ довершали жилет из тафты, золотая цепочка карманных часов, аккуратный белый галстук, завязанный «по-байроновски». Дон Себастьян протянул руку – ей, ей одной, – чтобы она оперлась о нее, и Баси мягко опустила поверх свою, обтянутую перчаткой. Ей нравился этот юноша, он был очарователен и печален и этим распалял ее. В письмах, которые он писал Баси, все отчетливее читалось его увлечение ею. Ей импонировали его знаки внимания – немного больше, чем ухаживания других ее кавалеров. Дело было не в том, что дон Себастьян уделял ей больше времени или присылал больше писем; по мере их знакомства и разговоров по душам в меланхоличных и несколько пресных чертах его лица она разглядела кротость его характера. Она его не любила, но ее тянуло к нему, и, что греха таить, ей нравилась мысль о том, что в конечном итоге ей достанется титул виконтессы от его матери и необъятное состояние его отца. Баси осознавала необходимость удачно выйти замуж, ей было уже двадцать пять лет, и ни дед, ни отец не одобрили ни одного претендента на ее руку и сердце. «Если так пойдет и дальше, я останусь на попечении семьи, – подумала она. – Я должна удачно выйти замуж, об ином и речи быть не может». Она не собиралась присоединяться к числу ханжей, влюблявших в себя нищих юношей без будущего, а потом полжизни зависеть от деда Доситеу или растить детей, не имея средств их накормить. Вот как Матильда, например. Ей двадцать три года, а она безнадежно влюблена в дона Рамиро Салобренью, своего учителя музыки, который на девять лет ее старше и за душой не имеет ни гроша. Нет уж. Для Баси важнее любви было улучшить свое положение, переехать в столицу, войти в круг высшего общества и цвета испанской аристократии – и Себастьян Ордас отвечал всем ее требованиям.

Они прогулочным шагом направились к стоявшему в музыкальной гостиной роялю; мать ни на миг не теряла их из виду. Обменявшись с той понимающими взглядами, Франсиска, по-совиному зоркая старая служанка, проследовала за ними, как тайная дуэнья. Баси на мгновение посмотрела на дона Себастьяна и подобрала бирюзовую юбку с кринолином, чтобы сесть за рояль наиболее элегантным образом.

– Надеюсь, вы не станете надо мной смеяться, я давно не музицировала, – сказала она, а вернее, солгала. По случаю приема она репетировала последние две недели. Баси была довольно умелой пианисткой. До сестры ей, конечно, далеко: та унаследовала от матери длинные и тонкие пальцы – как же Баси ей завидовала – и к своим двадцати трем годам слыла лучшей пианисткой в округе.

– Не сомневаюсь, что вы виртуозно играете, – ответил дон Себастьян, улыбнувшись и осушив рюмку анисового ликера.

Баси улыбнулась ему в ответ и принялась играть одно из произведений Педро Альбениса; дон Себастьян, опершись о рояль и скрестив ноги, смотрел на нее сияющим взглядом. Он не сводил с нее глаз до самого конца, и, едва она убрала руки с клавиш, негромко поаплодировал.

– Видите, вам меня не провести! Вы замечательная исполнительница.

– Вы мне льстите, дон Себастьян.

– Сыграйте еще, – попросил он, – пожалуйста.

Она уступила. Посмотрев на него, она тут же с горечью вспомнила, что сказал дед за ужином несколько недель назад: «Не увлекайся уж слишком этим юношей, внучка. Боюсь, что его семья совсем тебе не подходит». Баси ужасно не понравились слова деда. Он хотел выдать ее за человека из хорошей семьи, но местной, из Оренсе или хотя бы из Виго, и занимающейся рыбным промыслом, вином или крупным рогатым скотом. Она ничего не ответила. Только подняла бровь и бросила на него быстрый взгляд. Баси понимала, что момент для сражения неподходящий. Мать смотрела на нее с улыбкой, лишавшей ультиматум деда прежней силы. Мать была ей главной союзницей, ведь кавалер Баси импонировал и ей. «Дон Себастьян всего лишь оказывает мне знаки внимания и делает это очень учтиво», – подумала она тогда. Несмотря на то, что Баси промолчала, слова деда она восприняла как вызов: он лишил ее всякого шанса на будущее с доном Себастьяном еще до того, как оно могло бы стать явью, и это было решительно невыносимо. Невозможность получить желаемое приводила ее в бешенство. Она не может выбрать мужа без отцовского благословения, а отец никогда не пойдет против деда, это ей было хорошо известно. Потому после того разговора она не могла находиться рядом с доном Себастьяном и не мечтать о свадьбе. «Меня не заботит, что у деда разногласия с доном Исидро. Какая мне разница, что им там нужно что-то уладить, да пусть хоть совсем не разговаривают, мне-то что? – подумала она. – Раз я хочу выйти за дона Себастьяна, то выйду за него. Он обеспечит мне ту жизнь, к которой я стремлюсь». И потом, насколько ей было известно, суд постановил, что дон Исидро не был виной тому оползню и последовавшей за ним трагедии. Вопрос закрыт. Никакие распри не должны встать у нее на пути.

Как только она закончила следующую композицию, дон Себастьян, красуясь, обошел рояль и, на мгновение оказавшись у нее за спиной, наклонился и дерзко шепнул ей на ухо:

– Я вами совершенно очарован, сеньорита Басилиса. – Отходя, он ненароком, а, быть может, и намеренно, легонько коснулся ее плеча и шеи.

Прикосновение было едва заметным, но у Баси все равно мурашки пробежали по коже, а дуэнья Франсиска насторожилась.

– Я счастлив видеть, что вы надели ленту, которую я подарил.

– Она мне нравится, как я и говорила, – ответила она. – А еще я говорила, что вы можете звать меня Баси. Не хотите прогуляться по саду? Уже вечереет, и в этот час все кажется волшебным.

Дон Себастьян снова подал ей руку, и она изящно оперлась о нее. Она поймала взгляд матери, и та кивнула, разрешая им выйти на прогулку, подобно другим парам на приеме. Франсиска шла за ними, всем своим существом осознавая важность порученного ей задания – проследить за каждым их неосмотрительным шагом. Выйдя на террасу, Баси почувствовала легкий ветерок, будто предвестник добрых перемен; как бы сложно ни было выйти замуж за дона Себастьяна, Баси сказала себе, что, если ее план сработает, вскоре она предстанет перед алтарем и получит дом в Мадриде.

Андре любовался Ирией в платье цвета слоновой кости, с широким вырезом и простой накидкой из лучшего тюля и изящного муслина. Он ждал, когда она подойдет к нему. В корсете, утягивавшем талию, подчеркивавшем небольшую грудь, и пышной юбке с кринолином она вдруг показалась ему мифическим созданием, явившемся из иного мира. Она была величественна. «Господи, как же она прекрасна», – подумал Андре, подавая ей руку, чтобы пройтись. Он так привык видеть ее в повседневной одежде для верховой езды и работы в поле, среди рыжих коров, что с непривычки в глазах стоял туман.

Ирии, в свою очередь, пришлось сделать усилие, чтобы оторвать взгляд от лица Андре, пока они прогуливались по саду. Он казался ей греческим Адонисом. Его аккуратно очерченная бородка, приталенный фрак с длинными фалдами поверх двубортного белого жилета, подогнанного по фигуре, его неизменное спокойствие, черный галстук, повязанный поверх воротника его накрахмаленной рубашки, – Ирия чувствовала особый аромат его обнаженной шеи. «Ночь еще сильнее подчеркивает его красоту», – подумала она, продолжая разглядывать его: белоснежные перчатки, узорчатые пуговицы, бледно-желтая трость, зачесанные набок волосы.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Ай, мой король, это ты сегодня сияешь, – ответила она.

Андре снова взглянул на нее. Ирия смотрела на него блестящими глазами, полными безграничной и непостижимой тоски, и на мгновение он узнал прежнюю Ирию, ту, что исчезла после обвала. Он тихонько вздохнул; она заметила это, но случившаяся с нею перемена сохранилась. Ему пришлось перебороть себя, чтобы не заговорить с ней тут же, но он сказал себе, что лучше сперва дойти до условленного места. Не говоря ни слова, они шли по хорошо знакомой им обоим каштановой аллее в направлении фонтана Минервы.

С тех пор как шесть месяцев назад провидение вернуло ему Ирию, Андре старался не расставаться с нею. Господь будто дал ему время взаймы, и Андре не знал, когда оно истечет. Первобытный страх утраты, пережитый им, когда она была в ловушке под землей, поселился где-то внутри и месяцами терзал его кошмарами, напоминая, что он мог потерять ее. Со временем Андре сроднился с этим страхом, ставшим неотъемлемой частью его привязанности к Ирии. Однако судьба подготовила ему другой кошмар, еще более страшный: каменная лавина не просто погребла под собой телесную оболочку Ирии, что-то изменилось в ней самой. Хотя они казались все так же близки друг другу, между ними будто разверзлась мертвая, бесплодная пустошь. Их смех теперь резко обрывался и казался натужным, а игры уступили место палящей пустыне без капли воды, без намека на оазис. Он не мог понять, что случилось с цветущим садом, некогда полным нежности и взаимопонимания. Скорбь по их прежней близости стала настолько невыносима, что он утратил аппетит, силы и сон. Он был изнурен, подобно бездомному скитальцу: когда она рядом – между ними пропасть и непонятно, что делать, вдали же от нее он и вовсе не находил себе места. Встречи с ней отзывались в нем такой острой болью, что он невольно искал убежища в одиночестве и предпочитал теперь избегать ее, несмотря на отчаянную тоску. На какое-то время ему удалось забыться в тяжбе с доном Исидро, ведь тогда он редко ее видел. Но обнаружить, что его отсутствие ее не печалит, было для него ужасно. Затем вынесли постановление, и дед не захотел продолжать судиться, а Андре, занятый одной только бюрократической стороной управления владениями, ударился в безумие с новой силой. Когда по какой-то причине вдруг появлялась прежняя Ирия, его сияющая, веселая подруга, у Андре душа разрывалась на части. Поначалу эти внезапные проявления любви позволяли ему предаваться самообману. Он убеждал себя, что возникшая между ними отчужденность, затягивающая его в бездну, была лишь плодом его воображения. Но это продолжалось недолго. «Нельзя вечно лгать себе, или сойдешь с ума», – решил он. Поэтому утром в день приема он подошел к Ирии и сказал, что вечером хочет с ней поговорить. Она только кивнула. Слова были излишни.