Фернандо Арамбуру – Родина (страница 98)

Проснулась Биттори около десяти в залитой утренним светом гостиной. Боль? И следа не осталось. Вот вам загадки человеческого тела. Биттори занялась уборкой, но делала все медленно, стараясь не утомляться. Не дай бог, опять… Открыла двери и окна, чтобы проветрить квартиру. Позвонила Шавьеру. Мать с сыном минут пять поболтали о всякой ерунде. Потом она позвонила Нерее. Мать с дочерью полчаса поболтали о всякой ерунде. До полудня Биттори не смогла проглотить ни крошки. Боялась. Потом откусила кусочек свеклы, съела немного вареной картошки, оставшейся со вчерашнего дня, но съела главным образом потому, что не любила выбрасывать еду. Но она опасалась отправлять в свой несчастный живот что-либо твердое. И в конце концов, чтобы обмануть голод, приготовила чашку ромашкового отвара.

Может, стоит поехать в поселок пораньше, еще до пяти? А какой в этом смысл? Хошиан имеет привычку устраивать себе сиесту, поэтому на огороде, как правило, появляется ближе к вечеру. В первый раз Биттори дожидалась его, прячась за деревьями на другом берегу реки. Потом сообразила, что огород не хуже виден и с моста, хотя лишь в просветы между зарослями орешника. Если она будет стоять на мосту рядом с автобусной остановкой, это сэкономит ей большой отрезок пути. Главное – убедиться в том, что он пришел. Хошиан, чтобы избежать встречи с ней, стал больше времени проводить в сарае, словно прятался там. Меня он, конечно, не обманет, но не стану же я кричать, чтобы проверить, там он или нет. Только этого еще и не хватало!

Она вдруг подумала, что Хошиан, скорее всего, не возьмет ее письмо. Не хватит духу? Да, он ведь очень трусливый. Таким был и в молодости. Она вытащила из сумки конверт. Положи вон туда. Куда? На кроличью клетку. Словно ему было противно до письма даже дотрагиваться.

– Ладно, я отдам письмо Мирен и скажу, что оно от тебя, понятно? Пусть сама этим займется. Ездит туда она, а не я.

– А ты что, не встречаешься с сыном?

– Я-то? Редко.

Поначалу, когда Биттори приходила к Хошиану на огород, он держался враждебно, и она не знала, чем объяснить его грубость – робостью или злобой. Правда, злым он никогда не был. И не был способен на ненависть. А на что он вообще был способен? Но Биттори разговаривала с ним по-доброму, и, хотя бедняга чувствовал себя не в своей тарелке, ей удалось постепенно смягчить его.

Хошиан с пунцовым лицом (от вина?) мотнул подбородком в сторону письма:

– Мне за это достанется.

– Послушай, я бы и сама отдала письмо твоей жене, но, насколько могу догадаться, она мне навстречу не пойдет, хотя уж и не знаю, что плохого я ей сделала.

– Вряд ли она повезет сыну твое письмо.

– Почему? Намерения у меня самые добрые.

– Потому, черт тебя побери, что ты ворошишь то, что ворошить нельзя.

Отдал Хошиан письмо Мирен или нет? Как узнать, если два дня подряд он не появлялся на огороде, во всяком случае в привычное время? Может, потому что шел дождь и не требовалось заниматься поливкой. А кролики, как с ними? Их ведь надо кормить. Биттори решила, что Хошиан, чтобы избежать встречи с ней, ходит на свой участок в самом конце дня, или даже вечером, или рано утром.

На третий день Биттори слонялась по поселку, почти потеряв надежду увидеться с Хошианом. Пройдясь туда-сюда, она зашла в “Пагоэту” выпить кофе без кофеина. К тому времени ее почти ежедневное присутствие на улицах уже перестало привлекать к себе внимание. В баре ни один из посетителей не сказал ей ни слова, но и смотрели на нее без раздражения. Она заплатила, и у двери те, кто еще только заходили, поздоровались с ней легким кивком.

Дождя не было, и Биттори решила пересечь площадь, повернув в сторону своего дома, а потом сделать небольшой круг, чтобы пройти мимо дома Хошиана. Вскоре она увидела инвалидную коляску и низенькую женщину с индейскими чертами лица, которая сидела рядом на невысокой каменной ограде. Биттори без малейших колебаний направилась к ним, стараясь держаться в тени под липами. У Аранчи, как всегда, когда она видела Биттори, лицо повеселело. Резко взмахнув здоровой рукой, она потребовала свой айпэд. Сиделка тотчас его подала. Биттори наклонилась и поцеловала Аранчу, та ответила привычной вспышкой бурной и беззвучной радости. И, словно подгоняемая нетерпением, принялась нервно стучать одним пальцем по клавишам. Ясно, что ей хотелось поскорее поделиться какой-то новостью. Биттори прочитала: “Мать разорвала письмо”.

– Разорвала?

Аранча кивнула. И снова стала писать: “Не передавай больше писем через нее. Она их не отвезет. Она злая”.

– Послушай, зря ты так про свою мать.

Тонкий бледный палец перелетал от одной буквы к другой. Сиделка молчала, не отводя глаз от экрана. Биттори прочла: “Если ты хочешь написать нашему террористу, есть один вариант”.

– Какой?

Пиши прямо в тюрьму. В тюрьму? Аранча дважды решительно кивает головой. Пытается что-то произнести. Но у нее получаются только резкие нечленораздельные звуки. Иногда бывает, что ей удается сказать что-то внятное, но сегодня – почему? – как она ни старается, ничего не выходит. Аранча огорчается и попытки не повторяет. Она пишет: “Он в Пуэрто-де-Санта-Мария-I, блок 3. Отправь письмо на его имя, наверняка дойдет”.

– А как ты считаешь, он прочтет письмо?

Аранча делает рукой жест, означающий сомнение. Другую руку, неподвижную, она постоянно прижимает к животу.

103. Второе письмо

Теперь в лице Аранчи не было и намека на радость, на нем не осталось вообще никаких узнаваемых чувств, его черты словно заледенели, когда она смотрела, как Биттори уходит от них через площадь. Хорошая женщина. Вокруг что-то клевали голуби, между ними скакали воробьи, на боковой улице чумазый здоровяк, занимавшийся доставкой газовых баллонов, поднимал на плечо баллон – невесть который за этот день.

Селесте дождалась, пока Биттори скроется из виду, и сказала, что:

– Мирен рассердится, если узнает, что мы останавливались поговорить с этой сеньорой.

Больная шея не позволяла Аранче повернуть голову, поэтому она не смогла посмотреть в глаза своей сиделке, которая стояла сзади за коляской. Тогда она выстукала решительным/сердитым пальцем: “А ты что, собралась ей об этом докладывать?”

– Нет, конечно, Аранча. За кого ты меня принимаешь. Только ты оглянись вокруг – вон сколько людей могли нас увидеть.

Аранча не захотела притворяться и спрашивать у Биттори про содержание ее письма. Зачем, если она и так его знала? Успела прочитать? Разумеется. И хранила заляпанный жирными пятнами листок в коробке.

А было это три дня назад. Мы как раз собирались сесть ужинать, и мне казалось, будто вся провинция Гипускоа пропахла жареной рыбой с чесноком, которую приготовила мать. Окно распахнуто настежь. Через него выходят на улицу запахи и чад. Вдруг послышался знакомый скрип ключа в замке. Через порог шагнул, почесывая бок, Хошиан в чуть съехавшем на затылок берете. Он принес в полиэтиленовом пакете салат, стручковую фасоль и другие овощи со своего огорода и поставил пакет рядом со стеклянным ларцом, где хранилась небольшая скульптура Девы Марии, которая по традиции переходила из дома в дом, и в тот день очередь как раз дошла до них. Освободив одну руку от пакета – другой он не переставал чесаться, словно играл на арфе из собственных ребер, – Хошиан вытащил из внутреннего кармана куртки белый конверт.

– Эта дала мне письмо, чтобы ты отвезла его Хосе Мари.

Мирен, сжав губы и бросив на него злобный взгляд, решила уточнить:

– Кто, говоришь, тебе его дал?

– Кто-кто? Чокнутая.

– Ты с ней разговаривал?

– А что мне оставалось делать, если она приперлась ко мне на участок? Палкой ее прогонять?

– Давай сюда.

Мирен схватила письмо. И разорвала пополам – хрясть! Потом быстрыми руками, скривив презрительную мину, сложила две половинки вместе и снова разорвала – хрясть! Обрывки она швырнула в помойное ведро, которое стояло за дверцей под мойкой.

– Пошли ужинать.

Они поссорились? Нет. Единственное, что он услышал, было: не смей в ближайшие несколько дней даже показываться на огороде. А как же кролики? Неужто оставить их подыхать с голоду?

– Значит, пойдешь с утра пораньше и покормишь.

– Эта запросто может перелезть через забор и сунуть письмо под дверь.

– Сюда никаких писем больше не приноси. Лучше сожги.

На следующий день, чтобы заняться своими зверьками, он встал почти так же рано, как во время наводнения. И застал Аранчу на кухне. Что ты тут делаешь? Ее коляска стояла перед мойкой, дочь подняла мусорное ведро себе на колени. Приложив палец к губам, она велела отцу помалкивать. Это случилось в ту пору, когда, опираясь на палку, держась за мебель или за что угодно еще и проявляя железную волю, Аранча уже могла самостоятельно встать и сделать несколько коротких, неровных, неуверенных шагов, несмотря на свою конскую стопу. Пару раз она падала, но без серьезных последствий. Наконец испачканными пальцами здоровой руки Аранча вытащила из ведра последний, нещадно воняющий обрывок письма.

Хошиан шепотом:

– Если мать прознает, шум поднимет такой, что только держись.

Аранча пожала плечами, угрюмо качнула головой, словно говоря: а мне-то что, я ее не боюсь. Потом немного обтерла сверху разорванное письмо материнским фартуком, висевшим за дверью. И неловко поехала на своей коляске. Отец попытался ей помочь. Она нахмурилась и сделала отталкивающий жест, давая понять, что в помощи не нуждается. Но его, как всегда, одолевала жалость. Как дочка сумеет одной рукой выкатить свою коляску из кухни? Да точно так же, как она прикатила ее сюда.